ACADEMY.SU

Ракобольская И.В.



Ниже следует текстовая расшифровка видеоинтервью.

- Наше село отличалось от многих посёлков в других местах тем, что все наши дома были каменные, а сверху покрыты соломой. Рядом находились большие залежи камней – их взрывали, привозили и из них строили дома. Если пожар или ещё что – соломенные крыши сгорали, а дома оставались целыми, оставалось только заново крыши постелить. И снова начиналась жизнь в этих посёлках: под соломенными крышами в каменных избушках. Я как раз жила в такой избушке с большим погребом. При ней был простенький садок без каких-либо особых сортов. Основное – большое картофельное поле и кустики черной смородины, вишенка одна-две вышли, яблоньку кто-то ткнул.

Дед вернулся после училища с молодой женой, родители построили ему каменный домик. И он начал свою деятельность: руководил постройкой новой школы, стал директором, организовал драмкружок, был регентом, то есть дирижёром церковного хора, – у нас в Донкове был огромный собор, на Руси штук пять таких было. Бабушку он очень любил, у них было восемь детей: три парня и пять девочек. Бабушка говорила, что девочки – навозные кучи, а мужики – это люди; и они сумели дать им высшее образование, уж не знаю, где и как они деньги насобирали. Один стал врачом, урологом-хирургом в Петербурге, другой – экономистом там же, третий – биологом и астрономом, работал в нашей обсерватории, выступал с лекциями. Дедушка никогда их воспитанием не занимался, это было дело бабушки. А он развел пчельник, потом начал в огороде какие-то сорта яблок разводить.

- А скрипки?

- И вот постепенно начинал увлекаться чем-то новым. Захотел заниматься музыкой – я не знаю, где он раздобыл скрипку и как научился на ней играть, но через несколько лет он уже сам стал делать скрипки. Он куда-то писал, ему присылали скрипичный материал – дерево, он видел, как их делать, и склеивал эти скрипки. И скрипки он делал отличные, у него был абсолютный слух. Кто-то мне говорил, что до сих пор в одном из московских музеев лежит одна из дедовых скрипок. Его скрипки разошлись очень быстро, и на них играли все его сыновья, в основном дядя Ваня.

- А Вы дедушку помните?

– Дедушку я помню очень плохо: он умер, когда мне было восемь лет, в самом начале революции. Я родилась в девятнадцатом году, мама моя окончила где-то там ПЛИ (?), и, так как её родители были из священнослужителей, её приняли в училище для детей священников, которое давало диплом на право преподавания русского языка. И она там же, в Домкове, стала преподавателем русского языка.

А мой отец был из совсем другого общества: он родился в Смоленске, в семье учителей высокого ранга: его отец был инспектором училища и имел право на дворянство. Он умер, когда папе был один год. Бабушка осталась с восемью детьми – и ещё троих взяла у сестры. Она была сиделицей в винной лавке, но, так как дед был инспектором гимназии, наверное, у них были какие-то блага, может быть, пенсия. Папа уехал и поступил в Московский университет на физический факультет. Я потом уже, когда повзрослела немножко, все думала: почему же я не спросила папу, кто его здесь кормил-одевал, как он здесь жил? Бабушка не могла - значит, была какая-то поддержка от государства.

После окончания он был распределен в Донков учителем средней школы по физике. Там он и встретил мою маму, и они поженились. Но папа был сердечником, очень больным человеком. Мой дядя-врач его послушал и сказал маме, что люди с таким сердцем больше двадцати двух лет не живут, но мама не могла его бросить. И весь дом был на ней, а папа сидел у окошка, собирал радио, делал приборы по физике и мечтал преподавать в институте. Когда появилось объявление, что открывается институт в Егорьевске, мы туда переехали – а институт не открыли. Опять папа пошёл в школу, и мы сестрой тоже. Я помню: школьный коридор, папа ходит как дежурный учитель, а я бегу за ним и его за ручку цепляю.

Мы сидели в Егорьевске, и папа думал, вернуться ли в Смоленск: там его полунищие мама и сестры, а он уже тогда не мог им помогать. И тут появилось объявление, что в посёлке Николо-Погорелово открываются два института легкой промышленности. Папа подал заявление, и его тут же взяли. Он туда сразу же поехал, и мама ним - посмотреть, что это такое.

Николо-Погорелово – это имение сельского богача. У него была большая усадьба, расположенная полукольцом в три этажа. В доме было 365 комнат по числу дней в году – он верил, что его убьют, и каждую ночь ночевал в другой комнате. И у дома была такая архитектура, что если ты сидишь в комнате – никто тебя не слышит, а если кто-то другой идёт по коридору – ты слышишь. Он ночевал один в этой комнате и слышал всех, кто ходил по коридору мимо него. Такое вот у него было «свихивание».

И мы туда переехали. А в эти годы –26, 27, 28 – детей интеллигенции в вузы не принимали, и моя сестра после школы должна была на стройку идти или паровозы водить. Поэтому для нас было важно, чтобы у неё было хоть какое-то высшее образование. И, так как папа стал заведующим кафедрой физики, Женя смогла в этот институт поступить и получить льноводческую специальность.

Папе дали большую комнату, Женя осталась с ним, а мама за то время, пока ездила к ним четырнадцать километров от железной дороги – на лошади её везли – простудилась. У неё был периартрит, воспаление, она едва ходила. Мы с ней вернулись в Егорьевск, а я, десятилетняя, за ней ухаживала. Мама учила меня, как купить курицу – это был НЭП – как её ощипать, сварить и маму накормить. Мне-то было интересно. И так было, как говорят студенты, пока все не устаканилось.

У мамы был старший брат, хирург-уролог, он жил в Ленинграде, а на лето всегда уезжал в Железноводск или Кисловодск. И он послал маме приглашение приехать, обещал её устроить и лечить. Меня же в то время отослали учиться в школу крестьянской молодежи, а она не отапливалась. Сыро, холодно мы даже ели в перчатках – только кончики пальцев торчали. И у меня открылся туберкулёз, мне запретили учиться. Папа умер, Женин институт перевели в Ленинград, и мы с мамой остались вдвоем в Николо-Погореловом. Я была отпущена на волю – мне только связали шерстяные штаны – и дальше куда хочу, туда хожу. Мы сами плели корзинки, держали их в воде, чтобы они покрылись льдом, затем садились в эти ледянки и скатывались по горкам к самому берегу Днепра. Вот моё детство.

- Ирина Вячеславовна, помните, Вы рассказывали эпизод, как к вам приезжал дядя, и Вы, трёхлетняя девочка, провожали его на станцию…

- Сейчас расскажу. Вообще из всего моего крошечного детства я помню два эпизода. Один – когда я сидела в коридоре на скамейке и хотела слезть, а внизу стояло ведро с помоями. Я подумала, рассчитала и слезла ровно в это ведро с помоями. Меня оттуда вынули, вымыли ноги и босиком пустили меня по столу к маме – я помню свои голые ножки и как я бегу к маме.

А второй эпизод был такой: приехал в Данков средний сын моего деда, дядя Ваня, который работал в астрономическом институте, играл на скрипке в доме учёных. Он и нарассказывал мне, что в Москве весь асфальт сделан из шоколада, он поедет в Москву и возьмёт меня с собой, и я буду ходить и отколупывать шоколад из асфальта. Когда пришло время ему уезжать, дед посадил меня на плечо – мне было примерно года три, – и мы пошли его провожать на вокзал. Дядя Ваня сел в поезд, сделал мне ручкой и уехал. А я осталась у деда на спине и колотила его своими кулачками, как только могла: меня обманули, обещали асфальт из шоколада, а с собой не взяли в Москву.

Дальше я не помню, как постепенно росла. Начался голод, мама как-то исхитрялась нас покормить. Было такое неустройство: ещё не понимали, как жить и работать, ломали церкви, только начали создавать пионерские организации..

- А в церковь Вы ходили?

- В церковь ходила только бабушка из Смоленска, мама моего отца, и мама моей мамы в Донкове. А моя мама не ходила – никогда в доме и разговора о вере не было. Двадцать пятый год – какая там вера! Там разрушали церкви – собор в Донкове не могли снести, так как он был великолепно построен, он и сейчас там стоит, восстановленный.

- А Вы помните, при вас дедушка писал эти полотна: автопортрет, копию Христа, бабушку?

- Сначала он начал заниматься пчеловодством, потом ему захотелось рисовать. Сначала он нарисовал свой автопортрет, потом нарисовал копию Христа из большой картины, которая хранится в Дрезденской галерее. Он нарисовал портрет мамы, его первой дочки, портреты сыновей. Рисовал и раздавал.

- Но это же маслом на холсте! Где получил знания такие, им в школе давали основы?

- Да нет, что ты – учился от одного к другому. После рисования увлекся музыкой и стал не то что играть, а делать скрипки. Он куда-то писал, ему присылали материал, руководство по изготовлению. Когда я была уже взрослой, младший его сын, дядя Ваня, послал скрипку деда на конкурс со скрипками Страдивари. И она как-то вровень прошла, не как барахло какое. Дядя Ваня говорил мне, что одна дедова скрипка хранится в музее, я как-то пыталась поглядеть – раньше-то меня-то не интересовало.

- А Вас бабушки молиться учили? Вот в этой книге есть молитвы, шутливые, но очень серьезные, чтобы Господь послал топливо. Послал?

–Послал. Мы молились всем полком, это была наша общая молитва. Я начала заниматься этим лет пять назад: нашла стихи девочек, фотографии, какие-то старые дневники, книги. Здесь есть и мои последние стихи. И я сделала такой сборник. Ко мне приходила женщина из совета ветеранов, Галина Павловна, увидела и помогла по блату в нашей типографии договориться о печати сборника за свои деньги. Я звонила, заказывала пятьдесят экземпляров, платила десять тысяч, и через полгода у меня этих сборников уже не было: кто-то пришёл, кто-то попросил, кому-то сама отдала. Я, уже научённая, опять звоню туда и заказываю. Так было до тех пор, пока книжка моя не попала к проректору Трофимову. Он посмотрел и сказал: «Да это же надо, чтобы молодежь знала, чтобы наши студенты, дети прочитали, как это бывало».

- Ирина Вячеславовна, может быть, прочтёте эту первую молитву? Или вторую. Может быть, Вы наизусть помните?

- Нет, я наизусть не помню.

Молитва лётчика

Господи, иже еси на небеси,

Нам работу принеси,

Избавь нас от строевой –

Дай нам цель на передовой,

Выведи из ада в рай,

Дай бомбить передний край,

И, чтоб долго нас не мучить,

Ты пошли нам склад с горючим.

Пошли нам, Господи, удачу

И лунную ночь в придачу.

- И ведь Господь услышал: большая часть полка дошла до конца войны, кроме того, полк ещё и вырос в два раза.

- В три раза! Эту маленькую молитву мы написали вместе с Наташей Метленко.

- У Наташи очень хорошие сильные стихи, она поэт

- Да. Прошло время, полк расширился, и мы записали другую, более полную молитву.

Отче наш!

Иже еси на небеси.

Нам погоду принеси.

Не дай Бог с цели встречного ветра

И облаков 400 метров.

Не введи, Господи, в обман,

Дай нам лучше густой туман..

Не приведи, Господи, тревоги,

Пожалей наши души и ноги...

И чтоб долго нас не мучить,

Ты пошли нам склад с горючим.

Ниспошли нам светлый рай,

Дай бомбить передний край.

Прояви о нас заботу:

Дай нам максимум работы,

Но, добавлю я при этом,

На ушко и по секрету,

Любим мы летать всегда,

Хоть и страшно иногда.

Избавь нас от двух зол сразу -

Парашютов и противогазов.

Донеси, Господь, молитву до своего слуха

Во имя Отца, и Сына, и Святого духа.

Аминь!"

- Всё-таки дедушка за вас там молился. Это на фронте уже написали?

- Да, это мы на фронте написали. Знаете, почему писали такие молитвы? Мы на фронте были таким редким, единственным полком, где были одни женщины. У нас не было ни одного мужчины в полку – только девчонки: и лётчицы, и штурманы, и вооруженцы, и весь ремонтный состав. В авиации устроено так: вот полк, в нем самолёты, лётчики, штурманы, вооруженцы – те, кто обслуживают самолёты. А есть БАО – батальон аэродромного обслуживания. Они должны стоять на своих аэродромах, построить там палатки, дома, столовые, бани, привозить бомбы и бензин, менять нам оборудование, когда штаны протрутся, что-то ещё делать. В БАО служили в основном мужчины в возрасте от тридцати до сорока лет, которых уже не брали на фронт. Они обслуживали разные полки. Но, так как полк у нас был небольшой, мы попадали в БАО одно. И нам не надо было больших специальных аэродромов – мы стояли на опушке леса, или на краю деревни, или на арыке, и обслуживал нас технически БАО. Я писала заявку: нам нужно столько-то таких-то бомб, таких...

- Снарядов? Для пушек, пулеметов…

- Пулеметов у нас сначала не было. Мы летали без парашютов, без радиосвязи, сами на себе. Лететь с БАО, с большого аэродрома до линии фронта, далеко, а самолёт медленный. Для нас делали так называемые аэродромы подскока. Днём стоять там нельзя было, потому что это голое поле, особенно на Кубани, спрятаться негде, а нас только спичкой поджечь – и все сгорят. Поэтому днем мы стояли где-то в деревне, прятались, если не было погоды – экипажи всю ночь ждали в самолётах, когда рассеется туман. И как только погода менялась, разведчик, самолёт которого стоял на старте, вылетал, смотрел, возвращался и сообщал, что можно лететь. И наши девчонки, которые уже сидели в своих самолётах, выруливали на этот аэродром, и сначала с него, а потом, возвращаясь на аэродром подскока, вылетали бомбить.

- А на аэродроме уже были люди с БАО, которые подвешивали бомбы.

- Бомбы подвешивали наши девочки. Самолёты наши вмещали лётчика и штурмана, но штурманская кабина была просторная, поэтому вооруженец садился вторым вместе со штурманом. Мы подвозили их поближе к фронту, а БАО туда привозили бомбы на своих машинах прямо к самолёту. У нас были обычно максимум стокилограммовые бомбы - сотки; были и бомбы по двадцать пять, по пятьдесят. Были и такие баки, куда насыпались маленькие бомбы по два с половиной килограмма, по три. Наши девчонки подвешивали за ночь по три тонны бомб. На самолёт была нагрузка минимум двести, иногда двести пятьдесят, но не больше трёхсот.

- Вы писали, что на таких же самолётах летали ребята, у них нагрузка была выше – до четырехсот килограмм.

- Нет, такого не было. Ребята на самолётах «по два» тоже летали, были такие полки по всему фронту, потому что у нас не было хороших самолётов-бомбардировщиков. Поэтому существовали такие У2, учебные самолёты. Но мы на этих самолётах ни разу не улетали в тыл, нас ни разу не переформировывали, ни разу не меняли личный состав, даже если погибали девчонки. Например, сделали наш полк гвардейским, у которого не две эскадрильи, а три – откуда ты возьмешь третью эскадрилью? Мы переучивали своих штурманов на лётчиков, вооруженцев – на штурманов, и у нас получалось три эскадрильи. А потом и отсюда погибали люди, и, так как, надо было пополнять запас, мы создали четвёртую, учебную эскадрилью – нам разрешил фронт. Армия, в которой мы воевали, была сначала под командованием Петрова, потом … забыла, хотела сказать, Дягилева. Сейчас вспомню… Потом перелетели мы на Белорусский фронт – им командовал сначала Захаров, а потом Рокоссовский, с которым мы и дошли до Берлина. Рокоссовский меня поразил в самое сердце.

- Красавец был?

- Нет, не в этом дело. Вы знаете, мы привыкли, что мы уже не женщины: война же, кто тебя отличит – все одинаковы. Если давали отпуск, то летели на десять дней в Москву, встречали ребят, с которыми учились на четвёртом курсе – а тут никого вокруг нас нет. У мужиков из БАО была главная потребность – пощупать тебя. А нам зачем это надо? Мы этого не хотели, не только для себя, но и для нашего состава. Приезжали к нам писатели, корреспонденты, как только попадали в бабий коллектив, начинали сразу за нами ухаживать. А нам это не нравилось, нас это унижало. Нам было от семнадцати до двадцати двух – старше не было. Только инженерам полка, которые имели уже высшее образование, было по двадцать четыре.

- Наверное, Евдокия Бершанская была старше по возрасту?

- Бершанская была немногим старше, у неё было три класса школы. Но она была отличным лётчиком и очень доброжелательным человеком – в жизни в нашем полку ни на кого не накричала.

А Рокоссовский почему меня поразил: когда нам уже стали давать Героя Советского Союза, было особое правило: звание Героя Советского Союза можно присвоить лётчику, если он сделал на нашем самолёте больше пятисот успешных вылетов. А что значит успешный вылет? – Ну, слетал ночью, разбомбил, вернулся: успешный вылет или неуспешный? Следующий самолёт вылетел, увидел, где эти бомбы разорвались; возвращается, докладывает – мы делаем отметку на карте. Так мы прослеживали наших девчонок, где и как бомбили. Это сорок третий год, лето, когда была Голубая линия. Вообще Южный фронт – страшная страница нашей истории, потому что была ужасная неорганизованность, людей не поили, не кормили, ужас, что можно сказать про Южный фронт.

- Это в эпоху отступления?

- Да, когда мы уже отступали до Чечни, до станицы Ассиновка. Там мы осели, и оттуда уже потом наступали – иногда по тем же местам, по которым отступали. И женщины в деревнях говорили, что немцы нас считают заколдованными, и что они нас называют преступницами, потому что нас послали на фронт снять судимость.

- Немцы не могли иначе объяснить, почему Вы пошли добровольно?

- Нет, дело не в том. Когда самолёт летит, полагается на левом и правом крыле и на хвосте помещать красные АНО – аэронавигационные огни. А мы никогда их не включали, всегда летали в темноте на задание. Мы подходили к цели на высоте тысяча или полторы тысячи метров, планировали по спирали с выключенным мотором в полной тишине до метров четырёхсот-пятисот. Ниже мы не могли бомбить – иначе осколки от бомб долетали до наших самолётов. Вообще говорят, что немножко слышно, и ведь ещё же не один самолёт, а друг за другом, по порядку планировали. Стоял специальный высотомер, прибор, которым занимался штурман. Он показывал и направление ветра – штурман должен был посчитать, насколько нас сносит от нашей цели, и дать лётчику поправку.

- А скорость самолёта?

- Максимум сто двадцать метров, даже меньше. Ветер мог затормозить движение самолёта, повернуть. Расскажу один случай: когда мы были на Тереке, наши войска сидели на одном берегу, а мы на противоположном, и летали через реку бомбить по немецким частям. И вдруг я получаю письмо от командира какой-то пехотной части: «Товарищ начальник, найдите ту девушку, которая сегодня ночью перелетела через Терек, пролетела над нашими рядами, выключила мотор и кричала нам: «Чёрт вас возьми, чего вы сидите! Мы летаем бомбить немцев, а вы не наступаете». После этих слов наши части пошли в наступление. Найдите её и передайте от нас благодарность». Никто не признался, хотя мы подозревали, что это Нина Худякова, была у нас такая боевая.

Был и такой случай: мы летали на пункт Эльтием, который находится на Чёрном море рядом с Крымом. Керчь была уже полна нашими войсками, а Эльтием был пустой. Высадили там десант, а немцы его прикрыли, и он не мог воссоединиться с нашими. И он сидел без оружия, без патронов, без мин, без еды – сидел и не мог прорваться к Керчи. И авиации поставили задачу возить туда продовольствие, мины, патроны, газеты, ещё что-то. Вся дивизия сбрасывала. А там была большая школа, с одной стороны – немцы, с другой – наши. И только наши девчонки, подходя к этой школе, заходили с нашей стороны, выключали мотор и кричали: «Полундра! Держи мины!» или «Алло, куда картошку?». И штаб не знал, что девки там орут. Потом солдат освободили, они пришли к нам на Тамань, проходили через наше село Пересып и говорили: «Девочки, спасибо, вы нас так поддержали, спасли». А почему девочки? Там летали все полки – «А потому что мы слышали ласковые женские голоса». Девчонки, понимаете, только девчонки могут так сверху кричать.

- А как же Константин Константинович Рокоссовский?

- А Рокоссовский так. В сорок четвёртом году наш фронт должен был идти куда-то на Румынию. А мы хотели вернуться под Москву, где начинали воевать. Мне дали самолёт и повезли в Москву, в ЦК комсомола к секретарю. Я ему говорю, что я такая-то начальник штаба такого-то полка, вы нас на фронт призывали, мы не хотим идти в какую-то Румынию, а хотим вернуться на защиту главного направления к Белоруссии. Он меня хорошо принял, сказал, что уже об том слышал – наверное, Вершинин ему говорил,– и наш полк приказом перевели в Белоруссию. А белорусским фронтом в это время сначала очень мало командовал Захаров, а потом сразу Рокоссовский. Мы его ни разу не видели, он нас тоже. А у нас уже трём девочкам дали Героев Советского Союза.

- У Вас уже полк был гвардейским?

- Да, сначала мы были гвардейским, потом полк за Феодосию получил орден Красного Знамени, в общем, мы были на хорошем счету. Я думаю, ему было интересно посмотреть, что это за девочки, которым дают Героев Советского Союза, которые летают на этих У2 второй или третий год. Он приехал к нам с генералами какими-то, Бершанская дала команду зал подготовить и сидела с ним и его командой в одной комнате. Я вбежала в эту комнату с докладом, вижу, он встает, говорю: «Товарищ генерал, разрешите обратиться». Он разрешает и стоит. И все генералы за ним встают. Я Бершанской доложила, что всё готово, можно через пятнадцать минут начинать. Доложила и стою. И они все стоят. Я – капитан, а они – генералы. Он говорит: «Садитесь». Я села – он и все генералы за ним тоже сели. И вдруг я поняла: он встал передо мной как перед женщиной. «Господи, - я думаю, – так я ещё женщина!» Только перед этим у меня был разнос в дивизии: мы сидели с начальником штаба, по радио включили Шопена, и я как-то расслабилась. Музыка закончилась, я встаю и поворачиваюсь, чтобы уходить. Он на меня так смотрит: «Товарищ капитан, вы как уходите?» - «Товарищ полковник, разрешите идти». Только что мне там дали по морде, и вдруг Рокоссовский стоит передо мной как перед женщиной и не садится, пока я не сяду, первый раз увидев меня в жизни.

Он выступал с речью у нас в полку, когда вручал эти звания, и сказал: «Я ещё на другом фронте слышал легенды о вашем полку. Говорят, что вы не хотите брать к себе мужчин. И не берите. Вы и сами дойдете до Берлина». Так и получилось.

А когда кончилась война, Рокоссовский приехал к нам в полк с каким-то оркестром и устроил праздник: накрыли столы, разрешили всем вольную одежду, танцы. Я помню этот приём: Бершанской не было – заболела ли она, не помню – и я сидела рядом с Рокоссовским. И вдруг он останавливает музыку, встает и говорит так, чтоб все слышали: «Ваша начальник штаба за командующего артиллерией фронта пьёт водичку». Наливает мне в рюмку красного вина – спасибо, что было красное, - поднимает командующего артиллерией, мы чокаемся и выпиваем.

- Это при том, что Вы не пили за всё время войны?

- Нам всем полагалось, когда кончается боевая ночь, утром за завтраком полстакана водки, или чачи, или рюмку красного вина. Я потом поняла, что девчонке, которая за одну ночь сделала до пяти, а в зимнюю ночь и до восьми вылетов туда-сюда, чтобы отойти, нужны эти сто грамм. А со мной было так: когда мы прилетели на Южный фронт в первый раз, после того как сено убирали, я заболела малярией, и меня положили в медсанчасть. Южный фронт отступал, полк вместе с ними, а за мной Вершинин прислал самолёт. По дороге мы где-то сели и нам подали поесть – путь был длинный. Подали еду и по полстакана водки. Мне говорит лётчик: «Лейтенант, выпейте, водка очень помогает от малярии». Я в жизни не пила: и денег на это не было, и папа умер рано, остались мама и две дочки – какой там выпивка? И я так взяла и как хлебну – закашлялась, заплакала, вся покраснела, а они такие довольные хохочут надо мной! Я про себя думаю: больше в жизни за войну я не выпью ни рюмки водку. И до Рокоссовского я не пила – а тогда война уже кончилась.

- А вот Вы пишите, что Рокоссовский заступился за лётчицу у вас в полку, которая забеременела и летала на задания в положении.

- Нет, это Вершинин. Дело в том, что к нам на пополнение попала эта девушка. Муж её умер, а её определили к нам. Такая высокая, худая была, а потом стала полнеть, девки над ней хохотали, мол, надо меньше есть. И никто из наших девчонок не догадался, что она беременная. Она сделала сто боевых вылетов с этим ребенком. Бомбила, всегда просилась, когда уже и война кончилась. Я с ней летала много. И вдруг она пошла к нашему врачу, а та бежит ко мне и говорит: «Ирина Вячеславовна, она беременна, она сейчас рожать должна!» И для меня как бомба разорвалась. Её посадили на машину, отвезли к лётчикам в госпиталь, там она родила мальчика. А мы с командиром полка пошли каяться к Вершинину: «У нас такое событие, к нам прислали девушку, она сделала сто вылетов, а сейчас родила мальчика». А он говорит: «И что? Вы почему недовольны-то? Она же родила после войны, не отказывалась от полётов». Муж у неё погиб, надо подумать, как ей помочь, как её устроить. Чего вы стонете – первый мальчик в вашем полку!»

- Расскажите, Вы говорили, что у вас был туберкулёз, и Вы с мамой уехали на юг. Там вас подлечили?

- Нет. Я вылечилась в Белоруссии, когда в тридцатом-тридцать первом году начался голод. В магазине был только горький чёрный хлеб, его выпекали из протравленных чёрных семян, они уже с горчинкой. Но так как это была область, где жили крестьяне, то они приезжали к нам на санях в Николо-Погорелое и продавали толстое свиное сало. В Рязанской области мы никогда его раньше не ели. Мама, зная, что у меня выявили туберкулёз, ещё летом купила антоновских яблок и положила за окно. И мне в день выдавалось одно яблоко, ломтик черного хлеба и сало. Вот был мой режим. А жили мы в то время в общежитии, в котором жил папа, пока не умер. Это было между Смоленском и Москвой, не совсем Белоруссия. И у меня от этого сала всё прошло. Сестру мою вместе с вузом перевели в Ленинград, мы остались с мамой вдвоем. А у нас были хорошие друзья в Егорьевске. У одного, нашего соседа, была очень интересная судьба - до войны он был по-русски говночистом, ездил с этой большой машиной. После революции его сделали каким-то начальником в Егорьевске. Это был такой любезный, воспитанный человек, у него были жена и сын, Борис. И его отправили в Сибирь министром, потом он получил в Москве чин, положение. И когда мы приехали к дяде Ване в гости, встретились с Александром Петровичем, и он предложил нам переехать в Москву. Сперва дал нам комнату в общежитии, а потом - у них было шесть комнат – устроил у себя в квартире.

- То есть Вы оканчивали школу уже в Москве, и там Вам дали хорошее образование?

- Дальше было так. В Егорьевске мама сначала, чтобы прокормить меня, пошла работать воспитательницей в детский сад. А в Москве я пошла в пятый класс в школу, в которой работал дядя Ваня, очень хорошая, при ней интернат. И тут выяснилось, что я ни одной буквы латинской не знаю – а они уже читают стихи Гёте. Причем я и по математике сначала отставала, но учитель со мной несколько раз позанимался, я быстро все освоила, догнала, и потом шла по математике чисто на пятёрки. А немецкий никак не давался. Учительница у нас была такая горбунья, очень симпатизировала дяде Ване – ему все женщины симпатизировали, он красавец был и очень этим гордился. Она стала делать так: проходим какого-либо писателя, и надо его стихотворение наизусть прочитать с выражением. Она вызывает меня, я читаю это стихотворение, ничего не понимая, она ставит мне в журнал пять и больше за четверть ни разу не спрашивает. Я заканчивала четверть с пятеркой, а в следующей все повторялось: я читала стихотворение у доски, получала пять и больше не отвечала. А я ещё занималась в кружке самодеятельности, играла с удовольствием, мне это очень нравилось. Закончила школу с золотой медалью, хотя никогда не знала немецкого языка. Закончила я школу уже в тридцать восьмом году, и в то время детей интеллигенции уже брали в вузы.

- Тридцать восьмой год, время репрессий – как-то ощущалось, люди об этом говорили?

- Если хотите, скажу об этом. Александра Петровича, который из ассенизаторов стал министром, послали в Сибирь и там через какое-то время арестовали и посадили. Но так как он был из старой гвардии делавших революцию, его жена смогла по своим связям передать ему белую рубашку в тюрьму, на которой он кровью написал письмо Сталину и вернул ей. Она по своим каналам сумела переда его Сталину, и его освободили. Он вышёл оттуда униженный, побитый – я помню, как он рассказывал об этом маме, видела его синяки. После своего освобождения стал какой-то сникший: он боролся, вёл дело за собой, а его раз – и вот так.

– И Вы после окончания школы с золотой медалью пришли на физический факультет?

- Я хотела в кино-режиссёрский – но в этом году не было приёма – и более всего в медицинский. Но мама была против: у неё брат медик, сестра медик, она видела, как они учились, начинали работать, как дядя Леша приходил, держась за голову: «Валя, я ничего не понимаю, я не понимаю, что у неё болит, я не понимаю, как можно помочь». И она думала, что для меня это вообще гибель, стояла насмерть. И тогда я решила подать заявление на физфак – папе же было интересно. Меня вызвали на собеседование, поскольку у меня была золотая медаль, и замдекана спрашивает, почему я решила поступать к ним. Я говорю: «Потому что у меня папа заканчивал физфак». И меня приняли. Я пришла на первый курс – все такие умные, серьезные, увлеченно рассказывают о каких-то научных достижениях. А я как дура: ничего не понимаю – ни о чем они говорят, ни что тут происходит, ни зачем я пошла на физфак. Я не хотела учиться, мне было неинтересно, мама была занята Жениным ребенком – и я пошла топиться. Мы жили на Покровском бульваре, там протекала Руза, я побежала туда, с берега сбежала вниз, курнула свою голову под воду, вдохнула один раз воду – и всё, у меня было уже такое чувство, что я уже потопла. А потом подняла голову – а вокруг воздух, встала – а воды по колено. Я как выскочу оттуда и сказала себе: «Никогда в жизни я самоубийством кончать не буду». Пришла домой вся мокрая, маме сказала, что пошла гулять, и меня мальчишки столкнули вводу.

Вернулась на физфак и сразу нашла себе посторонние интересы: я пошла в парашютную школу. Помню, я ещё писала стихи:

Боря прыгнул на отлично,

Громко крикнул: «Я готов!»

А на землю неприлично

Опустился без штанов.

Прыгала с парашюта один раз. Причем самое страшно – это прыгать в Парке Культуры с вышки, тут земля – а с самолёта не страшно. Потом пошла в пулемётную школу на втором курсе, закончила. Тут третий курс подошёл. Я очень подружилась с дочкой профессора Колонаева, Леночкой, - она умерла, кстати, две недели назад. И мы с ней решили, что раз мы в медики не пошли, то хотим рассмотреть, как можно применять физику в медицине. Мы поехали в отдельный институт биофизики, попросили дипломную работу. Они сказали - пожалуйста, и нам казалось, что мы нашли выход и будем заниматься биофизикой. А тут война.

- То есть Вы были на каком курсе?

- Я только закончила третий курс. Мы с Леной должны были сдавать последний экзамен по теоретической физике, сидели у неё дома, занимались. Нам позвонили друзья и сказали: «Девочки, послушайте, сейчас будет говорить Молотов, кажется, о войне». Мы включили радио, послушали, и я не знаю почему, но я заплакала. Поехали в университет на Моховую. Собрались все студенты третьего курса, провели большое комсомольское собрание, и приняли решение, что комсомольская организация Московского университета считает себя мобилизованной на любое задание, на которое её пошлет партия.

- И когда Вы пошли добровольцем?

- Я сдала последний экзамен, после этого нас послали в Рязанскую область сено убирать, потому что всех мужиков забрали на фронт. А нам хотелось воевать – мы-то можем. В это время в стране было много женщин-лётчиц – штурманов не было, а лётчиц много. Они закончили аэровузы, вели самолёты, отлично летали, считали, что их могут взять на фронт, а получили отказ. Среди них трое уже имели звание Героя Советского Союза: Раскова, Гризодубова и Осипенко. И тогда все стали собирать письма Расковой, она сама обратилась с просьбой отправить на фронт – и ей отказали. И ей пришла в голову мысль, что надо создать женские авиационные полки. И она в этом убедила Сталина, и тот издал приказ – он есть в моей книге – о создании трёх женских полков: истребителей, дневных бомбардировщиков и наших «по два». Полк «по два» был единственно чисто женский, потому что не было работы для мужчин.

- 8 октября 1941 года Приказ Сталина № 099.

- Да. Это тот приказ, который подготовила Раскова и пробила. Она очень много дала мне в жизни, она говорила: «Девочки, женщина может всё. Если ты уверена в своей правоте, надо никого не бояться, обращаться куда угодно – хоть до самого верха, до самых больших, везде – и ты решишь свою проблему». И вот под этим лозунгом «Женщина может всё» нас взяли в эти авиационные войска, и уже после войны под этим лозунгом я организовала свою научную работу.

- Вы сделали совершенно удивительную лабораторию по спектроскопии мюонных потоков.

- Я не просто сделала лабораторию. В это время один американец получил немного чудные результаты по мюонам, которые падают к нам из космоса. А мне Никольский Сережа, профессор из ФИАМа, говорит: «Ну, возьми на себя, ты можешь это сделать. Создайте такую установку, которая проверит это дело». И я это делаю. Я написала письмо: «Получены непонятные результаты. На наш взгляд, они неправильные, но они сейчас в мире звучат как самое главное. Для того чтобы я могла сделать установку, которая это подтвердит или исключит, мне нужно пятьсот тонн свинца, раскатанных толщиной один сантиметр и размером метр на полметра». Вон стоит такая модель моей камерки, которую мне потом девочки подарили. Сначала надо было сделать такой свинец, так как он же был кусками. Также мне надо было три тысячи квадратных метров рентгеновской пленки, чтобы в ней регистрировались треки мюонных потоков.

- А мюоны – это…

- Частицы космических излучёний, пучков. Вот у меня картинка. Это рентгеновская пленка, это прошла наша мюонная частица, разбила вокруг себя атомы, и образовалось черное пятно.

- А свинец зачем был нужен? Как фильтр?

- Если бы не было свинца, ей негде было бы размножиться. Мюон попадал в ядро свинца, происходила реакция, и пленка фиксировала этот след. То есть в результате взаимодействия мюона с ядром свинца образовывались разные частицы, в том числе и излучение, которое фиксировала пленка. Мы получали такие картинки: видите, на одной глубине он только попал, немножко разбился, пошёл на другую глубину – сделал такое здоровое пятно, потом на третью глубину. Мы сажали девочек за микроскопы, мерили эти круги, эти потемнения на разной стадии развития и определяли энергию мюонов, которые сюда попали.

- Но ведь надо было ещё и подземное помещение.

- Да, помещение на глубине десять метров грунта, не глубже, иначе они уже поглотятся, и не выше. Нужно было место для проявки, проявочный центр. И я все это создавала, вспоминая Раскову, которая говорила: «Женщина может все».

- Удивительно, как Вы нашли такое помещение.

- Сначала я рассчитывала на помещение под университетом, а его уже построили, а потом я посмотрела – какой университет? Тут комнаты, кабинеты, лаборатории, а мне нужен был однородный грунт. И тут я вспомнила о своей знакомой, которую в свое время не взяли в вуз, которая стала работать в метро и одно время даже была начальником. Я ей позвонила, сказала что мне нужно, и она сказала: «Я тебе помогу. Я знаю такое помещение, оно расположено на Парке Культуры». Что она мне дала? – бомбоубежище. Во время люди прятались в метро от внешних ударов. Нам днем его использовать было нельзя, потому что пройти туда можно только с железнодорожных путей, поэтому приходилось работать с часу ночи до шести утра. И мы смонтировали там установку, в которой рядами стояли сто сорок вот таких камер. Мы разбирали их ночами, вытаскивали пленку, проявляли, обрабатывали.

Для работы я брала преимущественно девчонок – как-то привыкла в полку. Мне нравилось, как они кропотливо, тщательно относятся к работе. Мужик пойдет покурить, штаны поправит, потом ему надо с кем-нибудь поговорить. А девчонка спешит домой – ей надо дома по хозяйству что-то сделать, с ребёнком позаниматься, помочь маме.

- Так было положено начало работе вашей кафедры.

- Да, так возникла моя лаборатория, так я создала эту установку, так мы десять лет её обрабатывали. Выступили на конференции с докладом по космическим лучам, и наш американский профессор вышёл на сцену и сказал: «Я ошибся, результаты, которые показывает Ракобольская, правильны. А я ошибся, когда считал толщину грунта».

- Ирина Вячеславовна, наверное, надо сделать перерыв, Вы ведь уже два часа разговариваете.

- Да нет, я могу говорить хоть сколько. Я преподаватель, это моя профессия – разговаривать.

- А ведь когда появились эти результаты, у Вас уже и Андрюша, Коля были.

- Да. Я знала, что я после войны выйду замуж за Диму Линде. Мы учились с ним на одном курсе до войны. Я видела мужиков вокруг нашего полка на войне – я таких мужиков не хотела. Я хотела своих мальчиков, с которыми я училась, дружила, сено убирала. Свои, понимаете. Мы переписывались, у меня письма все наши собраны. Потом, когда я демобилизовалась, мы сразу с ним поженились.

- А решение вернуться на физфак, закончить учебу…

- Это другая история. Я не хотела возвращаться на физфак, я не любила физику как науку, я всё забыла, мы учились более-менее по шпаргалкам. Я написала письмо в правительство, чтобы меня приняли на Академию Жуковского, куда перед этим взяли моего будущего мужа. Мне ответили отказом: «Женщине не место в армии. Идите, занимайтесь своей физикой». В это время не было приёма в кино-режиссёрский. И в это время стали делать атомное оружие. Надо было собирать физиков со всей страны, чтобы поскорее их научить и быстрее создать атомные бомбы. Вышёл приказ: всех физиков, которые воевали и остались живы, отучившихся три курса – это основа, – демобилизовать и отправить академику Скобельцыну. Ему и было поручено формирование этого «атомного отделения».

Я пришла на занятия, был теплый день, подо мной был мягкий стул. А я привыкла спать днем – наш полк работал ночами – и как села, так сразу засыпаю. Я не могла слушать ничего, что он говорит, не могла раскрыть глаза, ничего не понимала – хоть плачь. Я пошла в университете к нашему тогда секретарю проректору Сергееву и говорю: «Валерий Михайлович, спасайте: меня направили, а я не понимаю, не хочу, не могу работать, сидеть днём и слушать». Он говорит: «Пожалуйста, сейчас мы тебя спасём: завтра у нас будет перевыборное собрание комсомольской организации, мы тебя выберем вторым секретарем комсомольской организации МГУ». А эти секретари освобождаются от занятий на время занятия должности. И меня выбрали на следующий день и послали письмо на физфак. Наш академик прибежал: «Что вы делаете? Она же направлена к нам приказом сверху, мы же занимаемся атомными вещами». И Сергеев отвечает: «А мы ничего не делаем – ребята выбрали, а что я против ребят». Так я была освобождена.

- Но учиться всё равно надо было.

- Ну, это потом. Я, свободная, пошла рожать детей: родила одного, потом через три года второго. В перерывы я занималась физикой с Юрой Зацепиным, сдавала свои задолженности за четвёртый-пятый курс и фактически окончила факультет со всеми экзаменами, занятиями, и уже совершенно по-другому смотрела на науку.

- Кандидатскую тогда же стали писать?

- Когда я закончила физфак, меня оставили ассистентом на факультете, ко мне подошла моя подружка Люда Савочева и говорит: «Ира, ты знаешь, преподаватель должен ещё и вести научную работу» - «Да что ты, Люда, где?» - «А вот сейчас в ФИАНе – это физический институт академии наук – нужен дежурный по камере Вильсона, ходи туда раз в неделю». Камера Вильсона регистрирует попадающие в неё частицы – зависит от размера, направления. Ней стоят такие вот плёнки, на которых остается след, их обрабатывают и потом считают, что ко мне с Божьей помощью откуда-то пришло.

- То есть уже тогда начали закладываться основы для Вашей будущей работы, это же одно направление.

- Да, одно направление – космические лучи. А наша кафедра называется теперь кафедрой физики космоса. Мы изучаем, что посылает нам космос, зачем, какие частицы к нам летят, и что они на земле делают: зло или добро. Когда ты регистрируешь то, что приходит сверху, смотришь, какая пришла частица, ты узнаешь, а что там было, что там родилось, почему эта частица к нам пришла.

- И об этом была ваша диссертация?

- Нет, кандидатская была по камере Вильсона, которую я до этого использовала. А потом я сделала установку, была деканом факультета повышения квалификации, принимала там шестьсот человек. Вообще когда человек что-то делает, то очень хорошо на него все повесить – вот так и на меня вешали чего-то: стала заместителем своего заведующего кафедрой, создала женсовет в университете. В общем, работала.

- Ещё хочу спросить: Ваш старший сын, Андрей Ландау, известен как один из авторов теории о расширении хаотической вселенной. Не задумывались ли, может быть, когда Вы с Дмитрием Павловичем обсуждали какие-то вопросы, то уже тогда у Андрея возник интерес к изучению вселенной?

- - Андрей предложил в восемьдесят третьем году в ФИАНе свою теорию происхождения вселенной, или инфляционную теорию хаотической вселенной, по которой был больший взрыв, от него пошли волны, частицы и т.д. Её сразу заклевали: эксперимент не подтверждает. И с того года тридцать лет никто её подтверждением не занимался. А он от неё не отстал: с одного боку смотрел, с другого. И вдруг в этом году на Южном полюсе какой-то институт создал установку, на которой зарегистрировали гравитационные волны, что и было полным подтверждением его теории. Был некий шум, писали в газетах, а он так привык уже, что говорил мне: «Мам, ты не волнуйся, вот пройдет ещё годик, полежат эти эксперименты, ещё проверят-посмотрят, вот тогда будет видно».

А в детстве Андрюша был очень способным, хорошо учился, но хотел стать геологом. И читал все про геологию, носил с собой молоток геологический, собирал камни по всей Москве. Но у него заболело что-то в голове, и он оглох на одно ухо. Я как физик понимала, что одним ухом человек не может определить, откуда идёт звук, но не придавала этому значения. А потом мы поехали с мужем в Закарпатье на машине, взяли с собой Андрюшку – ему было тринадцать лет – и по дороге я пошла с ним в лес и потеряла его. Я кричу, а он на меня не выходит, потому что не слышит, откуда идёт звук. И только тут я до конца поняла тот закон физики. Его нашли деревенские ребята, привели к нам на костер. И я тогда – он любил читать – подложила ему книгу по физике Ландау. Он прочёл и сказал мне: «Мама, знаешь, меня ребята будут презирать: я же обещал стать геологом, а теперь я почитал Ландау и понял – я буду только физиком». И он пошёл в физику и больше никуда не сворачивал.

- Я помню, как Андрюша меня на первом курсе подтянул.

- Серёжа поступил на первый курс вместе с моим старшим сыном. А Андрей ещё в школе был очень силён в физике, ему даже учительница доверяла вместо неё вести уроки. Он любил науку, любил заниматься. И когда их приняли на первый курс, Андрей собирал своих однокурсников на чай у нас за столом в большой комнате, поесть бутербродов, поговорить. Так к нам и попал Серёжа Першин.

- Мы впервые с Вами познакомились, когда он пригласил меня позаниматься математикой. У меня были очень тяжёлые первые недели учебы, потому что я поступал после десятого класса, а все – после одиннадцатого: тогда был двойной выпуск. И база у нас тогда была меньше, и отца я потерял. И Андрюша, увидев, что мне сложно заниматься, предложил меня подтянуть. И я очень хорошо помню нашу первую встречу, Вам тогда было лет сорок – Вы мне такой и запомнились – и Вы ещё тогда повторили мне слова Расковой. Вы говорили: «Серёжа, не переживай, не ленись, учись, работай, и все у тебя получится. И ещё кандидатом наук будешь, и доктором». Эту программу я и постарался выполнить в жизни. Вы в тот момент поддержали меня и психологически, эмоционально, встретили в такой семейной обстановке, в чём я тогда очень нуждался. Ещё интересный момент мне запомнился: время подходило к десяти часам вечера, и Вы сказали, что у вас уже скоро отбой – это слово мне понравилось, как в полку – так что пора закругляться, а завтра можно позаниматься ещё. И ещё Вы говорили: «У нас все распределено: Андрюша занимается хлебом, молоком, мясом, а Коля – овощами. Потому что Вы преподаёте, папа тоже занят, и если в доме чего-то нет, то мы знаем, почему. Вы как начальник штаба смогли разумно распределить работу семьи.

- Нет, Серёжа, это не начальник штаба. У нас одна девчонка, Саша Хорошилова, была комсоргом полка. Она вышла замуж в конце войны за милиционера. Она была очень способная, хотела учиться, а он увез её в Сибирь к себе домой, и там всё, что они должны были делать – это ухаживать за овцами. И она тогда вывезла его в Иркутск, заставила его поступить в институт, сама закончила аспирантуру, защитила докторскую, родила трёх детей, он тоже потом пошёл по науке. Я её спрашиваю: «Саш, как же ты с тремя детьми без мамы, без чьей-либо помощи справлялась?» Она мне говорит: «А я все поделила: один только мыл галоши, второй покупал хлеб, третий ещё чего-то делал». Ну, и я так сделала: Андрей дежурил по молочным продуктам, Коля – по хлебным и крупам, отец Дима – овощи, потому что тяжело нести. А я сама выбирала мясо. За обед отвечал Коля, за ужин – Андрей, а за завтрак – отец Дима. И когда я вставала из-за стола, чтобы помыть посуду, а Коля кричал мне: «Мама, куда ты встаешь? Сиди, я отвечаю за мытьё посуды».

- Это замечательный опыт для молодых семей, хорошо помогает не тратить много времени.

- Ты понимаешь, тут есть один фокус: если человек чувствует, что он делает для всех, а не только для себя – то он это делает, а если для себя только – то может не делать. Я никогда не смотрела, как они делают домашнее задание, это их дело. А моё дело, чтобы у них были тетрадки, ручки. Это… это что-то заложенное. Это помогает жить.

- Это мне запомнилось, почти полвека с тех пор прошло.

- Как?

- Это было в шестьдесят шестом году, в октябре-месяце, вам было сорок лет.

- Ну, в шестьдесят шестом мне было сорок семь.

- Не важно – Вы были такая энергичная.

- Серёженька, я прошла войну.

- Конечно. И Дмитрий Павлович произвел на меня впечатление – он же тогда был полковником, такой подтянутый, организованный.

- Серёжа, вторая полка, белые обложки – это все книжки, которые писал мой муж. Тогда платили за это, и мы могли как-то жить.

- Хотелось бы в завершение подарить Вам такие ленточки к Пасхе, на них написаны слова, которыми каждого встречал Серафим Саровский: «Радость моя, Христос Воскресе».

- Знаете, в детстве у меня были две очень верующие бабушки, но в наше воспитание они не вмешивались. Папу я мало знала, а мама была человеком неверующим, тем более что она училась в школе вместе с детьми священников, видела это изнутри, и ей не нравилось, поэтому у нас в доме ничего такого не было. А потом прошли годы, стало возникать в мысли: а чем будут жить сейчас наши молодые ребята? Были пионерские организации, были церковные – а сейчас что? Им же надо какую-то цель в жизни иметь. Перестали разламывать церкви, появились верующие люди. А у нас в деревне был какой-то праздник, когда через всю деревню шли с песнями, и среди них обязательно батюшка. Батюшка садился у нас в доме, мы поили его чаем, разговаривали с ним. Раньше он был преподавателем литературы в Егорьевске, потом его посадили, а когда он вернулся, пошёл в священнослужители.

Всё очень сложно, не бывает так, чтобы тебе положили, и ты сразу понял и поверил – ты должен сам испытать. У меня Коля ходил к йогам, ему было интересно. Потом стал изучать разные верования, мне рассказывать: «Знаешь, мама, а на самом-то деле и Магомет, и другие – все они пошли от единого Бога. Бог создал одного человека – и тот принял одну религию, создал другого – тот принял другую, третьего – и так далее. А если проследить все эти религии до начала, то они все вернутся к единому Богу». Он в это очень верит, и в то, что Бог един. Мусульмане и другие – это ответвления.

- Ваша жизнь – пример, что жизнь настолько непростая штука, например, Вы в детстве переболели страшным заболеванием – туберкулёзом. И как Вы вылечились на таком рационе – сейчас это выглядит удивительно, это чудо. Потом на фронте: при передислокации полка Вы выпали из кабины самолёта при посадке, получили ушибы, но остались живы. После окончания войны попали в жуткую аварию, и недавно ещё раз попали - сколько испытаний выпало на Вашу жизнь!

- Я много думала: почему, за что мне Бог дал такую длинную жизнь. Может быть потому, что у меня был один лозунг, с которым я шла: «Пока живу – работаю, пока работаю - живу». Когда я последние годы болела, выпускала эту маленькую книжечку. Потом я подумала, почему же я не напишу сама о себе, о своей семье, обо всем: у меня почерк плохой, я уже не понимаю, что о себе писать… Я напишу – и сама потом не прочту, что написала.

- Всё, что мы сегодня записали, мы потом расшифруем, и Вы сможете прочесть и отредактировать.

- Ну, милые мои друзья, если вы хотите из меня сделать книгу… На самом деле жизнь - очень интересная, и не только у меня, у любого человека. Но, знаете, я читала воспоминания Диминой мамы – так скучно читать, так плохо написано.

- Значит, мы напишем хорошо с Вашей помощью. Спасибо Вам за разговор.

- Ирина Вячеславовна, а можно ли нам выложить Вашу книжку на сайте в электронном виде, чтобы дети читали и знали, чтобы молились – Вы тут приводите имена погибших девушек, Героев Союза, полезно было бы за них помолиться, потому что они жизнь за нас положили.

- А вы знаете, как погибали в основном наши девушки? Сгорали вместе со своим самолётом и – парашютов не было – огненным лучом падали до земли. А мы стояли на аэродроме и по времени считали, кто сейчас сгорит. И всегда думали: может быть, они не совсем сгорели? Может, кто-то их подобрал, они ещё живы… И когда кончилась война, мы собрали деньги и послали своего комиссара по всем местам, где падали наши горящие самолёты. Она объездила все эти деревни и выяснила, что люди подобрали эти трупы, похоронили и поставили им столбик, на котором написали только дату – больше они ничего не знали. У нас погиб первый раз при полёте экипаж командира эскадрильи, и мы об том ничего не знали. А когда кончилась война, жители этого поселка написали в газету «Правда»: «Мы в таком-то году такого-то числа подобрали в нашем селе упавший самолёт, в котором были две женщины. Мы похоронили их, поставили знаки, сообщите это их родителям, чтобы они могли когда-нибудь приехать и поклониться». Мы нашли все могилы, у нас нет без вести пропавших. И наши люди, под немцами живущие во время войны, хоронили всех наших девочек. Меня всегда удивляет: какая же душа должна быть у человека, который в своем селе подобрал два обгоревших скелета, похоронил и поставил памятник. И когда говорят, что люди такие-сякие, плохие, я говорю – неправда, они хорошие, добрые. Надо только, чтобы они жили в сознании, что они поступали правильно.


Разместите статью у себя на странице!
Распечатать

Комментарии


Damn, I wish I could think of soitmheng smart like that!
  • Нравится
  • 0

Kick the tires and light the fires, problem <a href="http://goqjwmk.com">ofcafiilly</a> solved!
  • Нравится
  • 0

Even to use in place not at are ever would be (thats IF online viagra for sale australia them easily.
  • Нравится
  • 0

Order Liquid cialis pills, Buy Cialis Online For Full Customer Satisfaction!
  • Нравится
  • 0

viagra online alternative worked for me.
  • Нравится
  • 0

Coach Outlet Store Online is one of the best fashion bags in the world. Coach Outlet Online is known for its best quality bags that are usually used by actresses and also rich people. If you are a person who cares about fashion, I think that you should buy a Coach Factory Outlet Online. If you want to buy this awesome bag, you should find a Coach Outlet Online Store in our online store.
Antonio Brown Color Rush Jersey can often be found here for pennies on the dollar. For sports fans out there nothing is better than watching a game and wearing your favorite Detroit Red Wings Standings. Many of the special throwback or Pittsburgh Penguins Standings cost way too much money for each one. Often times we have may players we love so getting all their Chicago Blackhawks Standings would cost way too much money. Many of the popular Cheap NBA Basketball Jerseys sell out quickly. Cheap NHL Jerseys could be truly expensive, most especially if they are authentic and come from real sports stars. Nonetheless if you are opting for affordable ones then there are Wholesale NFL Jerseys then there are actually then you can actually buy some that are good quality. Still you can purchase Cheap Authentic Nfl Jerseys which are in reasonable rates if you try to search for it. You can look around the house or ask permission to roam their closets and you may find one or two Cheap Nfl Nike Elite Jerseys. Well, this could be a nice way for you to get Salute To Service Jersey for free. Also you can purchase Nba Quiz Playbuzz located at salvation army shops which sells Chicago Bears Bleacher Report at dropout price.
Maglie Calcio A Poco Prezzo,Maillot Pas Cher Foot,Camisetas De Futbol Comprar,Camisetas De Futbol Baratas
  • Нравится
  • 0
Ваше Имя:   Ваш E-Mail:  

  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Введите код: