ACADEMY.SU

Протодиакон Андрей Кураев. Христианство и гностицизм.


Христианство – это историческая религия, её главное священное событие прошло до общечеловеческой истории. До Христа прошло много поколений, много событий, известных нам из различных источников, и после Христа прошло уже двадцать веков. Это означает, что для понимания многих граней, оттенков Евангельского текста и веры церкви надо внимательно приосмотреться к истории. Причем надо учитывать, что очевидное и понятное сегодня не было очевидно и понятно тогда, допустить, что люди того времени чем-то сильно отличались от нас. У них было свое бельмо в глазу, у нас – свое. Но если мы не учтем те особенности и болячки – а, может быть, напротив, те преимущества, которые были у людей времен Христа, апостолов, первых христианских учителей – если мы не признаем их право непохожести на нас, то кое-что в их проповеди жизни будет нам непонятно.

Простой пример: христианство начинает свой исторический путь как весть о свободе, «к свободе призваны вы, братья», стойте в свободе, которую даровал нам Христос». И вот первый парадокс в истории христианской проповеди: в мире не было человека, который был более насильственным путем обращен к христианской вере, чем апостол Павел. Были люди, которых понуждали какие-то властители: «Кто не пойдет со мной на Днепр креститься, будет мне врагом»; были люди, которые чуть ли не пытками заставляли признать их веру: крестись, отрекись... И все-таки больше насилия в свободе своей совести пережил апостол Павел, потому что его понуждал не инквизитор, не палач, не какой-то князь или царь, а сам Христос. «Трудно тебе идти против рожна» Вот что, очевидно, сказал Христос своему гонителю Савлу. И удивительно, что именно тот человек, который был по понуждению приобщен к христианской вере, стал апостолом свободы. Он все время искренне исповедовал, что он обрел свободу во Христе.

Второй парадокс, более широкий, состоит в том, что христианство, которое рождается как радикально адогматическая религия, как бунт против многочисленных преданий старцев, довольно быстро становится самой догматической религией мира, даже, я бы сказал, единственной догматической. В других религиях есть кодексы правильного поведения, ортопраксия – законы ли шариата или какой-нибудь восьмеричный пусть буддиста – но нет набора догматов, то есть обязательных формул о Боге. О том, кого вообще нельзя называть, о том, где любые наши слова увядают и протухают.

Казалось бы, как можно дерзать говорить об этом беспредельном и даже настаивать, что говорить надо только моими словами? Вот в этом нескрываемый парадокс христианской веры. И именно потому, что это очень странно, надо попробовать понять, какая правда за этим стоит. Потому что не надо считать христианских мудрецов первого тысячелетия каким-то недалекими людьми, которые не видят тех банальностей, которые видим мы.

Так почему же все-таки христианская мысль стала догматически обремененной? Что такое для церкви «догмат»? Это ограничение, это бремя, или напротив – то, что радует верующего человека? Здесь давайте попробуем присмотреться к словам стена, решетка, замок, цепь. Сегодня первые ассоциации: цепь – кандальная, решетка – тюрьма узника; и человеческое сознание скованно этими христианскими догматами, которые мешают полету христианской мысли.

Приведем такой эпизод: есть такой город Стамбул. Когда-то весь мир восхищался им и знал как Константинополь, а на Руси его звали Царьград. И в этом городе была огромная цепь, которая перегораживала какую-то бухту – как в Севастополе есть глубочайшая бухта, уходящая вглубь, и это стоянка для флота, так и в Константинополе. И там были не артиллерийские батареи, в том время еще не существовавшие, а мощная железная цепь, которая преграждала вход вражеским судам, то есть защищала свободу тогда уже довольно слабой умирающей империи. Цепь ограждала от пиратских набегов как минимум, да и туркам доставила немало хлопот во время осады Константинополя в последний год его жизни.

Так что даже цепь с замком может охранять чью-то свободу от того, кто желает сорвать эту цепь, но надеть свою, обратить тебя в рабство. Стены бывают разные: бывают тюремные, а бывают крепостные. И если мы поддадимся обаянию толпы, штурмующей Бастилию, которая скажет: «Долой все башни, долой все рамки!», то, глядишь, будут снесены и те замки и крепости, которые защищают от окрестных варваров. И тогда этих людей, пребывающих в эйфории освобождения, революции, Майдана, ждет новое рабство.

Точно так же и в мире церкви. Вот мы видим: Ахилл, потрясающий бегун – против еле-еле ковыляющей черепахи. Можно пожалеть черепаху и сказать: «Дурёха, что ты делаешь? Несчастная Тортилла, зачем ты все время таскаешь с собой этот тяжеленный домик? Беги налегке, обгоняя ветер! » Но если мы внимательно присмотримся к образу жизни черепах, нам станет понятно, почему они таскают с собой этот неудобный тяжелый панцирь: потому что в их природной среде обитания есть кое-кто, у кого хороший аппетит и острые зубки, и надо свое нежное тело сохранять под этим панцирем.

Есть такой анекдот: маленький верблюжонок подходит к маме и спрашивает: «Мам, скажи, пожалуйста, а зачем нам такие огромные тяжелые горбы?». Мама отвечает: «Знаешь, сыночек, мы, верблюды, – караваны пустыни, мы неделями идем без еды, без воды, и поэтому пропитание мы должны нести с собой в наших горбах». «Понятно»- тяжело вздыхает верблюжонок и убегает дальше играть. Побегал некоторое время, а потом возвращается и снова спрашивает: «Мам, мам, а зачем нам такие тяжелые копыта?» - «Сыночек, мы, верблюды, – караваны пустыни, мы неделями идем без еды, без воды, и поэтому когда мы находим какой-нибудь источник или влажный песок, надо до него добраться – разрыть землю; и нам нужна большая опора, чтобы не провалиться в зыбучие пески». «Понятно»- опять вздыхает верблюжонок; побегал-побегал и снова возвращается: «Мам, мам, ну, я не понимаю, а зачем нам такие огромные, отвислые кожистые губы?». Мама опять терпеливо объясняет: «Сыночек, ты пойми: мы, верблюды, – караваны пустыни, мы неделями идем без еды, без воды, а так как в пустыне в основном растут колючки, то, чтобы сорвать их и не пораниться, нам нужны такие прочные кожистые губы». - «Мам, я всё понимаю, я только одного понять не могу: зачем этот тюнинг нам здесь, в одесском зоопарке?!».

И церковь сегодня в некотором смысле тоже в таком одесском зоопарке. Много из того, что у нас при этом осталось, пришло с тех времен, когда церковь была, по сути, на линии фронта, под огнем бесконечно превосходящих сил противника. Именно оттуда дошли наши кольчуги, которые сегодня кажутся уже устаревшими и ненужными.

Хотим понять черепаху – надо посмотреть в её природную среду обитания; хотим понять верблюжонка – надо посмотреть, в какой пустыне он живет; хотим понять веру церкви – надо посмотреть, в каких условиях эта вера зарождалась и оформлялась. Один из первых таких хищников в пустыне, который очень не прочь был бы полакомиться Евангелием, первый, я бы сказал, природный враг христианства – гностицизм. Это невероятно интересный феномен в истории религии. Для того чтобы понять историю борьбу церкви с ним, надо понять красоту логики этой ереси, её правду.

Есть слово, знакомое всем нам: космос. Есть слово, которое не все замечают и опознают в качестве родственного ему: косметика. Оба эти слова восходят к греческому глаголу κόσμος - украшаю. То есть для древнего грека космос – это красота, это нечто приукрашенное. А красота прежде всего – в порядке. Не в том, что глаз отдыхает, приятно посмотреть; для грека главный атрибут космоса – это порядок. Антоним слову «космос» – это «хаос» от глагола «χαίνω» - раскрываю, разверзаю. И между космосом и хаосом идет война. Говоря на жаргоне современной физики – силы экстропии и энтропии, силы сбора, усложнения – и силы размазывания, дезорганизации, растворения всего и вся.

И вот грек эпохи Гомера или Сократа любуется этим порядком звезд, планет, порядком социальным, домашним. Его радует, когда всё на своей полочке, всё по закону. В этом порядке чередуется зима и лето, жизнь и смерть. И смерть для грека не трагедия, а совершенно естественный порядок вещей. Как наши бабушки говорили раньше: «Что-то я зажилась на земле, пора бы уже и молодым место оставить». Листики появляются – и опадают; так и человек: приходит и уходит, на его место заступают его сыновья, и, главное, его родной полис продолжает дальше жить.

Греческий полис – это мир, где человек – мера всех вещей. Живут десять тысяч человек в городе – да это два-три московских многоэтажных дома! Все друг друга знают, вместе решают свои проблемы, слышен голос каждого человека: уважаемый человек, владелец поля, отец семейства – его все знают, на рынке скидки дают, на свадьбу всем городом приходят. Всё очень хорошо, человечно. А затем происходит нечто неожиданное: этот уютный замечательный мир греческих полисов вдруг исчезает, и на смену ему приходит Империя. Сначала невообразимая Империя Александра Македонского, границы которой теряются где-то в индийских далях, потом сразу же Римская Империя. И в эту эпоху Империй вдруг рождается совершенно другое переживание. Скажу словами современного певца: «Небоскрёбы, небоскрёбы – а я маленький такой!». Вдруг слово «порядок» превращается в «Ordnung» и уже как-то не греет душу. И то, что еще совсем недавно утешало, теперь начинает пугать. В свое время Белинский справедливо выговаривал Гегелю, что в его вселенной слишком много порядка и нет места человеку.

Кроме того, происходит нравственное взросление человека. Античный мир проходит путь от Ахилла к Сократу, это пусть рождения совести, индивидуального сознания, понимания личной ответственности: не Парки ткут мою судьбу, я сам совершаю выбор. Это путь от доблести к добродетели: Ахиллу всё равно, за кого сражаться, главное – слава, пусть даже и посмертная; а для Сократа уже важны мотивы твоих поступков. Рождается беспокоящее чувство совести. И постепенно человек начинает осмыслять себя как некий самоценный мир: я – не просто колесико в механизме государства, общины; есть мой мир, мир моей души, я уникален.

И вот тут рождается вопрос о смысле человеческой жизни и смерти. Античный мир, стоящий на пороге Ветхого и Нового заветов, переживает управление индивидуальной судьбы каждого отдельного человека. Для грека Эпохи Гомера всё было очень просто: там все человечество шагает в Аид, Гесиод даже Геракла видит странствующим в Аиде. И в этом нет ничего оптимистического, у Гомера тот же Ахилл, кажется, восклицает, что лучше на земле быть последним поденщиком, чем царствовать над мертвыми в Аиде.

Кроме того, в Древней Греции рождает такое почти масонское движение, рождаются разные мистерии: фракийские, дионисийские, пифагорейский кружок. И постепенно эти культы, общины вырабатывают другое религиозное сознание. Здесь дело уже не в факте своего рождения, принадлежности к народу – что-то с тобой должно произойти, ты должен заново родиться, позаботиться о своей душе, даже если внешне это будет малозаметно. В общем, разными средствами ко времени появления Евангелия в Древнем мире вырабатывается осознание ценности, уникальности человеческой жизни: я не сводим к истории космоса. Человек открывает сам себя, открывает «самостоянье человека – залог величия его», скажем пушкинскими словами.

И одно из проявлений этого кризиса – гностицизм. Итак, гностики – это люди, которые берут от Античности убеждение в том, что космос – это порядок. Кроме того, по моему убеждению, по крайней мере, большинство гностиков были как-то связаны с еврейской религией. Они так много внимания уделяют библейским сюжетам, что если бы они были просто римлянами, греками или египтянами, это было бы непонятно. Ну, что они привязались к Моисею? Зачем с ним полемизируют, истолковывают его тексты? Взяли бы Аристотеля, Гомера, Гесиода. Так вот, гностики считают Библию книгой вдохновения, подлинным религиозным источником.

Следующее: авторы Библии, пророки, настаивают, что их Бог, Бог Авраама, Исаака и Иакова и есть истинный Творец этого мира. Для Античного языческого сознания богов множество, их тьмы, и тьмы, и тьмы. Но именно по этой причине теряется Демиург, который создал мир. Память о нём есть, вспомним олимпийскую религию: люди почитают Зевса, но Зевс – не Творец этого мира, это потомственный путчист, который сверг своего отца Кроноса, а тот то же самое сделал со своим отцом Ураном. И те боги, которые сегодня являются владыками Вселенной, на самом деле её не создавали. И грекам приходили проповедники и говорили: «Да, ваши боги мир не создавали, но мы несем вам весть от того Бога, который действительно является Творцом». И это был протрясающий миссионерский ход.

И гностики соглашаются с этим тезисом еврейских пророков: «Да, правда, ваш Бог, Бог Авраама, Исаака и Иакова, ваш Бог, Бог евреев, именно Он создал этот космос». Но отсюда они делают неожиданный вывод: «И это плохо его характеризует». То есть в сознании гностиков этот мир настолько плох, недоброкачественен, что тот, кто его создал, не заслуживает благодарности или служения.

Получается, у гностиков есть идея, которая роднит их с миром христиан, это идея о сверхкосмической уникальности человека и ценности каждой индивидуальной души. Но отношение к Библии у них весьма интересное: это не отношение атеистов, которые говорят, что всё это сказки и давайте их забудем; это не отношение языческих политеистов, уверенных в истинности своих богов. Они признают Библию книгой откровения, автор – не Моисей, а Бог Моисея, но этот Бог, по их мнению, слегка туповат, потому что Он создал наш мир как-то очень странно.

Наверное, многие люди, которые сейчас слушают мою беседу, подумали: «Да-да, и мы тоже считаем, что в этом мире много страданий, обмана, коррупции и т.д.». Но аргументы агностиков были другого уровня, у них религиозное, а не политизированное мышление. Главный для них вопрос в том, как частица Бога появилась в теле обезьяны, как появился человек. Это какой-то скандальный мезальянс, синтез неба и земли в этой странной, в чем-то смешной, в чем-то пошлой полуживотной упаковке. Как это произошло? И отвечая на свой вопрос, они создавали очень сложные космогонические концепции.

И вот одна из них: в мире богов у гностиков есть строгая иерархия. Но получилось так, что некая богиня София, Мудрость, возлюбила изначального бога, что являлось нарушением этикета. И с этого её любовного порыва всё сдвинулось. Для сравнения: до гностиков был греческий философ Демокрит, по которому атомы стихии существовали всегда, но затем без какой-либо причины один из них сдвинулся со своей орбиты и столкнулся с соседом. И пошла цепная реакция, серия столкновений этих атомов. Получались какие-то странные сцепления, они снова распадались, соединялись, и в результате хаотического движения этих атомов образовался наш мир.

Так как боги у гностиков, в отличие от атомов в философии Демокрита, обладали сознанием, то можно говорить об их вине в произошедшем. Изначальный мир богов сдвинулся, амбиции разных богов начали сталкиваться, начались приключения и порождения. В конце концов, София родила ужасного, отвратительного детеныша. Даже имя он получил соответствующее: Ялдабаоф. Оно составлено гностиками из разных фонем и корней, египетских, сирийских, и для греческого слуха было неприятно. Ялдабаоф был настолько туп, что все остальные боги отказались с ним общаться и поселили его в некое отдельное пространство. И поскольку с Ялдабаофом никто не общался, он стал считать, что он и есть единственный бог во всем бытии.

Ялдабаофу надо чем-то себя занять, и если у нормальных богов главная забава – это размножение, созидание себе подобных богов, то Ялдабаоф этого лишен, у него нет партнера. Он не подлинный бог, поэтому он может создавать только антипод божественной жизни – и он создает мир мертвой материи. Затем он пробует из этой созданной глины слепить что-то похожее на богов и лепит человечков. У него это выходит плохо, получаются какие-то инвалиды, уродцы. Тем не менее, он их оживляет, так как какие-то магические таланты у него есть. А София, его мама, подглядывает за его развлечениями, и ей становится жалко этих уродов, и она втайне от своего сына вкладывает в некоторых из них частицу своей души. Вот и получается мир, населенный тремя видами существ: первые – это те глиняные тетерьки, которых Ялдабаоф слепил и где-то забросил; вторые – те, в которых он вдохнул частицу самого себя; а третьи – те, в которых душу вдохнул не только он, но и его гораздо более умная мать София.

Получились три расы людей: первые называются гилики, телесные люди; вторые – психики, душевные люди; и пневматики, духовные люди. Из одного класса в другой перейти нельзя. Есть люди разных рас, разных уровней духовной одаренности и разных судеб – как понять, к какой расе отношусь я? Ответ очень простой: если тебе понравился мой рассказ – значит, ты избранный.

И дальше начинается библейская история. Оказывается, по мнению гностиков, этот Ялдабаоф и есть библейский Бог. Отсюда и следует: то, что для обычного читателя библейского текста читается благом, повелением истинного Господа, для гностиков оказывается ровно наоборот, Получи секретную шифровку из враждебного штаба и сделай вопреки ожиданиям и планам твоего врага. Поэтому у гностиков рождается целая школа каинитов, Каин – один из их героев. У них есть также школа офитов: всем известное сегодня слово «офис» означает «змей». Ладно, уточню, в латинском «офис» - это некая служба, а в греческом – это змей. А что такое офис, в котором работаете вы – это вы сами решаете. Выбор этимологии – греческой или латинской – вы делаете, исходя из вашего коллектива и начальства.

То есть змей-искуситель для гностиков на самом деле попробовал спасти первых людей, нашептав им, что Ялдабаоф от них что-то скрывает, не всё им дал: «А вы послушайте меня и получите больше».

Получаются такие выводы: гностики брали в руки Библию, выдавали себя за её знатоков, но при этом представляли совершенно иную картину мира. Каковы основные черты, по которым можно опознать гностическую пропаганду? Первое: гнушение материей, материя – это мир праха, мир безнадежности, и ничего дорого в нём быть не может. Второе: законы этого мира, скорее, надо нарушать, в том числе и социальные. Третье: обрекать новые частицы божества на тяготы телесного бытия – плохо, поэтому брак и зачатие – это зло. И последнее: радикальный антисемитизм, крайне негативное отношение к еврейскому ветхозаветному закону, еврейской библейской истории, которая для них ни в малейшей степени не является священной.

Недавно мир масс-медиа взорвался сенсацией: найдена древняя рукопись Евангелия от Иуды. Начали все вокруг неё носиться, и очень мало кто всерьез в неё вчитался. Между тем, там были высказаны важные гностические тезисы. Очень странно, что современные масс-медиа, которые критикуют церковь за то, что у нас есть монашество, за то, что христиане уклоняются от их мирских, голливудских развлечений, но эти же масс-медиа воспевают гораздо более радикальную позицию гностиков.

Так вот, гнушение гностиков миром семейной жизни привело к появлению странных обрядов. Я упомянул Евангелие от Иуды – обретение этой рукописи представляет собой очень радостное событие для человека, изучающего мир святоотеческих творений. До этого открытия мы знали о существовании Евангелия от Иуды только из одного источника: христианский православный автор Ириней Лионский упоминает о нём в своей книге против ереси. Теперь его нашли, сопоставили с тем, что пишет Ириней – всё сходится. Отсюда вывод: Ириней не перевирал те источники, с которыми он полемизирует, то есть он честный исследователь и честный полемист. Мне кажется, это очень хороший для нас вывод.

У более позднего полемиста с гностиками, Епифания Кипрского – это уже пятый век, – был совсем странный рассказ о них, и ему-то как раз не очень верили. Он не просто читал гностиков – он одно время сам входил в их общину. И Епифаний пишет, что у гностиков была такая практика: на своих тайных псевдолитургических собраниях они смешивали мужское семя и женскую менструальную кровь и пили этот коктейль. И это не просто какое-то безобразие, а очень серьезный мировоззренческий жест, который означает: «Смотрите, боги! Мы не оставляем потомства! Мы эти животворные жидкости уничтожаем, поэтому мы чисты от греха, мы никого не облекли в плоть, никого не оставили здесь на земле». И это сообщение Епифания Кипрского долгое время считалось очень странным, пока не нашли документы из Наг-Хаммади, где описываются эти обряды. Правда, в одной из рукописей есть замечание, дескать, не делайте так. Но факт есть факт: такая практика существовала.

И вот на этом фоне нам теперь будет понятно, что и как происходило в церковной жизни и первых идеях полемики. Во-первых, то, что гностики так под себя адаптировали библейские тексты, очень рано заставило церковь обратить внимание на традицию понимания текста. Оказывается, нужна определенная культура чтения, иначе можно просто заблудиться в этом огромном пространстве текста. Второе: мы уже у апостолов видим полемику с гностиками, потому как они настаивают на человечности Христа. Одна из первых известных нам ересей – ересь докетизма, от глагола «δοκέω» - кажусь. С точки зрения этих мудрецов Христос – это Бог, который казался человеком, а не был им на самом деле, как Зевс принял облик лебедя для известных целей, или образ быка, похищая Европу. По их мнению, стать человеком для Бога – это слишком низко. Но если это так, то тогда на Голгофе был разыгран спектакль, так как там не было человеческих страданий – ведь Бог страдать не может. А раз не было этих страданий, Распятия, то не было и Воскресения, значит, говорят апостолы, «проповедь наша тщетна, и вера ваша напрасна».

Поэтому апостолы все время ищут аргументы не столько в пользу божественности, сколько человечности Христа: о том, что видели Его своими глазами, ощущали своими руками, о том, что Слово стало Плотью и обитало среди нас в полной благодати и истине. Это тоже очень важный мотив, который отделяет мир ортодоксии от мира гностиков.

Дальше: в результате этой полемики гностики пробовали говорить от имени апостолов, мол, истинное тайное учение апостолы изложили не в книгах, а на ушко нам сказали. Поэтому уже очень рано, в начале второго века, для христианских апологетов важно утвердить апостольскую преемственность, линию «учитель-ученик». Гностики ссылались на какие-то тайные советы, а христиане говорили: «Так, подождите, наш епископ рукоположен тем-то, а тот рукоположен апостолом. Поэтому наша генеалогия очевидна».

Те вещи, которые сегодня кажутся такими тяготящими: появление церковной иерархии, традиции, культуры, определенных рамок чтения Библии и, в конце концов, догматов - всё это в церкви появилось не от властолюбия, а для того, чтобы защитить драгоценную весть Христа. Весть о том, что Бог любит мир, а не гнушается им. Всё это было следствием самого высокого евангельского изречения: «Бог есть любовь». И мир – это не случайный сон, не чьё-то заблуждение, не следствие чьего-то греха; мир создан сознательно и свободно божественной любовью, мир этой любовью искуплен, и эта божественная любовь ведет к себе. Эти три тезиса гностики принять не могли, и для того чтобы их отстоять, нужно было защитить раннехристианскую общину от этого гностического своенравия. И для этого наша черепаха начала наращивать свой панцирь.

 

Kuraev-Hristianstvo-i-gnostizizm.doc [73 Kb] (cкачиваний: 82)

 






Разместите статью у себя на странице!
Распечатать

Комментарии


  • Нравится
  • 0

  • Нравится
  • 0

  • Нравится
  • 0

  • Нравится
  • 0
Ваше Имя:   Ваш E-Mail:  

  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Введите код: