ACADEMY.SU

Александр Львович Доброхотов - Религиозные революции раннего модернитета


…Наша с вами задача – понять, как существует метакультурная реальность сама по себе и как она артикулируется внутри культуры. Но это – теоретическое обобщение, оно будет в конце.


Как большинство крупных эпох, она одновременно конец чего-то и начало чего-то. Ее вполне можно и даже корректнее рассматривать как завершение средних веков. Если методично морфологически ее рассматривать, то, конечно, это позднее Средневековье. А можно рассматривать как зарю Нового времени. Скорее всего, Возрождение не стоит рассматривать как самостоятельную эпоху, потому что принципы культурной эпохи – это способность создать самодостаточный мир. Как говорили философы, «субстанция – это бытие, которое нуждается только в самом себе для существования».

Настоящая культурная эпоха нуждается только в собственных ценностях и их варьирует. Ренессанс все-таки таковой не является.

В период Ренессанса происходит два параллельных процесса: с одной стороны христианство средневековое ресурс свой явно исчерпывает; а мы с вами знаем, что было и позднеантичное христианство греко-римского, и шире – средиземноморского мира. Потом появился очень характерный тип христианства, оформленный средневековой культурой. Тема ислама уже закончена, за православное христианство мы браться не будем. Нам интересен сюжет динамичного движения от модели к модели. Православный Восток тяготел, конечно, к некоей консервации до поры до времени. Поэтому мы в основном будем говорить про Запад.

Ренессанс – это, с одной стороны, исчерпание этих моделей, потому что средневековое христианство построено все-таки на идее иерархии, при помощи которой транслируется Откровение. Непосредственно воспринимать Откровение могут только пророки, а так вообще в культуре необходима ступенчатая иерархия. Средневековье довольно старательно пыталось сохранить оба модуса – и непосредственно мистическая благодать, которую Бог кому хочет, тому и дает, и возможность методически подготовить мысль к пониманию Бога. Это путь мистики и путь схоластики. Иногда в учебнике рисуют две партии, которые чуть ли не боролись друг с другом. На самом деле один и тот же мыслитель просто знал, что есть два пути, можно реализовать и тот, и тот; скажем, Фома Аквинский одновременно был и мистиком, и схоластом – одно другому не мешает. Но если говорить о культуре – то она вся построена на этой идее иерархического порядка. Смысл иерархии в том, что любая ступень получает свет сверху и транслирует его вниз; она служит высшему и попечительствует низшему. Поэтому идея служения неотрывна от идеи иерархии.

Все рабы Божьи. Философия – служанка теологии. В атеистических работах это обычно изображают как такой большой минус, но в Средние века акценты были другие: все служит Богу, само богословие служит истинам Писания, философия служит богословию, но больше – никому. Все – рабы Божьи, но больше – ничьи. Вот что важно.

Новое время будет гордиться, что все перестали быть рабами Божьми, а свободу очень часто заменяли служением, и не очень-то и легитимным и совсем не небесным силам. Я не хочу сказать, что в средневековье не было своих драм, связанных с такой иерархией – сколько угодно… Но, повторяю, нас не интересует реальная жизнь, она всегда одна и та же, примерно с одними и теми же способами извратить идеалы. А нас интересуют идеалы. Позволим себе быть философскими чудаками и интересоваться не реальностью, а идеальностью.

Идеальность была такой: иерархия, транслирующая смыслы, связанные со служением и – подчеркиваю – и с попечением, с заботой о низшем, это тоже очень важно. Ни одна ступень не имеет своего особого смысла, а имеет только смысл звена в цепочке. Может быть, не случайно Данте терцинами написал Божественную комедию: если вы вспомните, терцины – это затейливо устроенные цепочки из рифм, где всегда есть края, середина. А потом то, что в середине, оказывается краем для следующей терцины, и вот идут такие звенья…

Что транслируется? Транслируется обязательно то, что нельзя передать просто так, напрямую, рациональным образом, овеществляя что-то… транслируется именно высшее через низшее, а это значит, что предполагается непрямая символическая передача. Для средневекового христианства категория символа – одна из ключевых. Вещь чем-то является, это важно, и она чем-то является потому, что она часть сотворенного Богом мира. Об этом часто забывают, что и природа, и идеальные миры имеют некий буквальный смысл обязательно, и этот смысл – главный.

Для проверки я иногда задавал студентам вопрос – какой из 4-х типов толкования Писания является главным? Там есть ригорический, анагогический, буквальный… Никто никогда не говорит, что буквальный главнее, обязательно все остальные, такие возвышенные и идеальные, важнее. А важнее всегда – буквальный смысл Писания, потому что это именно та форма, в которой зафиксировано сообщение. Мы его можем интерпретировать, но буквальный смысл – это факт, который мы интерпретируем. И природа есть факт, правда, испорченный, но факт творения, поэтому все это буквальное на самом деле очень важно. Никакого такого болезненного спиритуализма в средние века мы особо не находим. Иногда болезненный материализм – это скорее могло быть в Средневековье, в северном.

Символ – это ключевая категория культуры, потому что все буквальное должно служить тому, чтобы передавать высшее вниз, значит, оно должно быть собой и еще чем-то. Что такое символ? Это вещь, которая, кроме того, что чем-то является, является еще чем-то другим, чем она на самом деле не является. Когда перед нами аллегория и разные типы иносказаний (любой другой тип семиотики, кроме символизма), там все-таки что-то служит знаком, а в символизме то, что служит знаком, еще и само по себе что-то значит. Нельзя выразить смысл произвольной другой знаковой системой. В этом отношении символ всегда уникален, тем более религиозный. Обязательно он светится высшим светом, но светится то, что дано конкретно.

Средневековье – достаточно рационалистическое христианство; мы видим, что они тяготели к систематизации, рационализму, классификации, иногда даже несколько комичной или музейной. Но очень любили они порядок, конкретность, и поэтому номиналисты так легко боролись с реалистами – они показывали, что конкретное ближе к замыслу Бога, чем абстрактное. Абстрактное – это все-таки выдумки людей, а вещь, так или иначе – печать тварности несет на себе.

У Достоевского Великий Инквизитор формулирует три принципа – чудо, тайна и авторитет – которыми он ведет за собой людей, там это дано в негативном контексте, но вообще это, если отвлечемся от инквизиции – это три действительно очень важных культурных императива Средневековья. Чудо выше, чем фактическая реальность, это понятно. Тайна выше, чем знание, с этим тоже легко можно смириться. А авторитет – наиболее дискредитированная категория, но дело в том, что слово «авторитет» - это же латинское «auctoritas», которое происходит от греческого «αὐτός» (аутос) - самость. Истина не может быть нейтральной, она всегда от одной личности к другой передается, и ни к кому попало, если речь идет о высших личностях. Это и есть Благодать или, попросту говоря, подарок, который человек получает и должен его оценить. Эта интуиция средних веков тоже была потом утрачена, потому что наука предполагает, что возможна нейтральная, без примеси субъективности, трансляция – тоже важная ценность. Пытаться без этой лишней человечины найти идеальное, транслируемое, доказуемое. Но вот Средние века предпочитали, чтобы авторитет был посредником.

В принципе это работает и сейчас. Мы, может быть, не все понимаем, но знаем, кого слушать, кого-то почитаем. Это и есть принцип auctoritas, то есть мы понимаем, что какие-то люди, может быть, не все знают и не все понимают, но что-то они видят, чего мы не увидели.

Категория свидетельства вообще важна для Средневековья. На всякий случай напомню, что свидетель – а греческое слово «μάρτυϛ» (мартюс), мученик - это именно свидетель. Он потому и мученик, что он свидетельствует, что лично ему дано знание истины, за что его и наказывают. «Μάρτυϛ» – понятие юридическое. Оно связано с понятием «auctoritas», так как это ответственное, личное хранение и передача истины.

К XIV веку вырастают другие ценности, нарастают другие звучания в этой симфонии, то есть все-таки эти же принципы требуют, если угодно, чтобы мы не забывали о том, как можно отличить тайну от не-тайны, чудо от не-чуда, и как можно проверить авторитетное мнение. Ведь в конце концов Бог создает человека, а не набор идей каких-то, и потом человеку – Адаму в раю – поручает такую важную функцию как нарицание, присвоение имен всему, что в раю есть… И это очень важно – это ведь совершенно культурологическая работа. Рай уже создан – что с ним дальше делать? А еще идеальный план создать ему; имя всегда сущность, и вот Адам присваивает этому раю еще и символически идеальную интерпретацию. Занимается построением культуры по поводу Рая. Что потом было прервано известными по Библии событиями. Так что субъект Священной истории – это именно индивидуум.

XII – XIV века об этом много размышляют – о том, что именно индивидуум за все отвечает, он сам себе авторитет, в конечном счете. И вот главное чудо и тайна – именно в авторитете индивидуума. Отсюда рождается гуманизм; напоминаю, что гуманизм – это не атеистическое утверждение антропоцентризма: потому человек в центре, что его Бог туда поставил. И потому он – микрокосм, что Бог так сделал. Гуманисты, как правило, люди достаточно религиозные. И когда они говорят этот свой знаменитый лозунг «Ad fontes», то есть вернуться к источникам, то они имеют в виду не только античные тексты и золотую латынь, они имеют в виду и Евангелие тоже.

Это движение за возвращение к истокам, возвращение к индивидууму от церковной иерархии и даже от общины, возвращение к тексту, к Евангелию от Предания, приоритет Писания – это работа гуманистов, сначала итальянских, потом общеевропейских. Именно гуманисты создают раннюю версию, если угодно, протестантизма. Самой первой, наверное, в XIII веке была альбигойская культура, но она была вполне еретической, несомненно. Она не заслуживала безобразий, что учинили северофранцузские рыцари, но в общем она была еретической с некоторыми про-тоталитарными чертами. Потом одним из признаков многочисленных возрожденческих ересей и позднесредневековых будет стремление поставить замкнутую общину праведных с вождем-фюрером во главе, который будет всех проверять на чистоту. Именно от этого Церковь с ее иерархией защищала. А еретические движения пытались как бы освободить человека от иерархии – но с кем они его оставляли? С вождем, с начальством или с другими такими же конкурирующими индивидуумами. И уже как раз в эту эпоху Ренессанса возникают технологии управления человеком, неизвестные Средневековью, технологии манипулирования, общественные политтехнологии, демагогические техники.

Появляется Античная система образования, не совсем похожая на средневековую, вернее, совсем не похожая, где предполагалось, что человек будет из текстов получать идеалы, которые будут делать его доблестным и все более и более хорошим, сильным, умным, красивым. Это – идеал Ренессанса, человек как совершенство. Для средневековой культуры совершенство – это, может быть, сигнал тревоги: человек очень совершенный, сильный… как бы он чего не натворил? И скорее средневековое христианство успокаивается, когда человек переживает сломы какие-то: сломленный, раскаявшийся, осознавший свое ничтожество человек – он не хуже, он – ближе к Богу. Папа Римский пишет трактат о ничтожестве человека (из мизантропии? Кто знает? Может быть, отчасти и это) для того, чтобы показать, что ничтожество человека позволяет Богу совершить чудо превращения ничтожного в достойного.

Пико делла Мирандола пишет, наоборот, хрестоматийную книгу о достоинстве человека. Это уже другая религиозная культура, хотя, еще раз подчеркну, это – христианская культура. Пико будет настаивать на том, что человек задуман как микрокосм и он должен хотя бы попытаться это сделать. У самого Пико, между прочим, получилось хорошо. Он был очень умный и очень красивый, физически очень сильный, очень знатный, страшно богатый – я даже не знаю, что у него можно отнять? Знал больше 20 языков, в том числе довольно экзотичных – древнееврейский в то время немногие знали, но вот он знал, да и греческий был плохо знаком большинству клириков. Пико имел право написать вот это произведение о совершенстве человека. И там, между прочим, акценты стоят не на том, что человек очень хорош, а на том, что человек – это уникальная точка в универсуме. Которая может сама выбирать, чем быть. Ангелы этого не могут – их совершенство их фиксирует. Все, что ниже – тоже детерминировано природой. А человек может двигаться по этой вертикали туда и сюда; он за это отвечает, но он свободен. Так что идея совершенства не порывает связи с аксиоматикой христианства.

Среди этих новых технологий, о которых я говорил, есть и педагогика; нам кажется, что она была всегда, но скорее это изобретение Нового времени. Это инженерная технология создания человека из материала… каким он должен быть? Об этом задумывается уже Ренессанс накануне Нового времени. В Античности педагогика была специфической – скорее это было начальное образование, а дальше уже шла жизнь, которая воспитывает человека. Была ли педагогика в Средние века? Нет, там была семья, но семье некогда воспитывать детей, там могут дать подзатыльник и могут научить работать вместе со взрослыми, и дальше – мир, который тоже не тратит время на воспитание. Более того, есть таинство исповеди, которое предполагает, что открыть какие-то свои глубины можно не кому попало, а священнику на исповеди. Одна из самых страшных тайн – тайна исповеди, которую ни при каких условиях нельзя открывать. Католицизм сохранил эту тайну, но для новой культуры она уже будет не очень понятна.

Когда Хичкок снимет фильм «Я исповедуюсь» - а он был воспитан у иезуитов – он с удивлением обнаружит, что зритель не понимает, а в чем драма-то? Там священник не мог открыть тайну исповеди и, зная, кто преступник, был вынужден какое-то время играть по его правилам. Хичкок обнаружил, что в протестантской Америке зритель пожимает плечами: он не понимает, почему священник не звонит в полицию.

Ренессанс понимает, что в принципе можно вмешиваться в человека – если с добрыми целями; можно его делать другим. Собственно, это время появления утопических проектов. До него не было утопий в европейской культуре; пытался родиться этот жанр, но так и не мог. Платон пишет грандиозную утопию, а кто подхватывает эту тему? Никто. Есть пара периферийных текстов про блаженные острова. В Средние века только еле-еле мотивы проклевываются, а Ренессанс – это вулкан утопических проектов.

Объясняется это тем, что человек берет на себя роль инженера – и человеческих душ, да и всего на свете – и берет на себя роль конструктораидеальной личности, социума… Они и правда пытались это делать. В XVI веке некоторые идеи даже сознательно реализовались – получалась совершенно жуткая жуть, как, например, в Мюнстере Иоанно-баптистском или в кальвинистской Женеве. Причем жуть заключалась не в том, что человек с человеком делает (этим удивить нельзя никогда и никого), а в том, что возникает союз жертвы и насильника – дружный, садомазохистский, духовный союз и они друг без друга уже не могут. Мюнстер пришлось брать штурмом, потому что там вот этот клубок был уже создан – солидарность жертвы и мучителя. В Женеве то же самое: Женева устала от этого, они вышвырнули Кальвина в какой-то момент… и потом вдруг им стало скучно без «отца родного», и они его опять позвали, на коленях приползли, чтоб Кальвин опять возглавил их.

Ничего такого в Средние века быть не могло, хотя мы видим, что уже в XIV веке такие прото-социумы появляются.

Напомню, почему именно в XV – XVI веках все это стало таким важным сюжетом. Люди верили, что близится конец света; по всем параметрам так оно и должно было быть. Если мы посмотрим, то, начиная с XIV века все плюсы можно истолковать как опасный избыток свободы: появляется индивидуализм, городская автономия в значительной степени, цветущие университеты (иногда с зашкаливающим вольнодумством), тем, что происходило в науке, церковь не интересовалась, если это не касалось истин Откровения. Ранние формы капитализма, активные путешествия, знакомства с другими культурами… Благочестивые люди понимали: это не к добру. Это должно чем-то кончиться. Тут же в XIV веке и начинает происходить – чума, одна из самых страшных эпидемий в истории человечества; столетняя война – и это уже не рыцарская война, где друг друга колотили на поле битвы, а это война уже с уничтожением и мирного населения, с нарушениями всех правил игры, с огнестрельным оружием, не знающим рыцарских кодексов поединка… Явно конец света приближается.

В XIV веке раскололась церковь – такого еще не было. С 1378 по 1417 год идет буквально раскол церкви на несколько партий, несколько римских пап. Происходит то, что было почти невозможно: папу делают заложником национального государства. Филипп Красивый создает первое национальное французское государство - в то время как Европа была полным религиозно-культурным интернационалом – которое уничтожило тамплиеров и захватило де факто Папу Римского, сделав его своим заложником; он сидел в Авиньоне несколько десятилетий и был агентом французского влияния. Такого еще не было; это был первый опыт подчинения церкви политике. Раньше это были равносильные структуры, и они друг друга окорачивали в случае необходимости. Но вот произошел этот великий раскол.

Духовно живая церковь ответила на это стремлением к обновлению; импульсы обновления шли уже с XIII века. Сперва францисканцы, потом и другие подхватывают эту задачу; обновление и самоочищение Церкви идет достаточно успешно. Но в XV веке фактически это уже раскол. Начиная с Уиклифа в Англии и дальше, идет выделение группы людей, которые хотят личного или общинного благочестия вне церкви, права непосредственно толковать Библию и права напрямую разговаривать с Богом. Эти люди уже отдаляются от церкви все больше и больше. Церковь тупо тормозит, закрывает возможности реформ, сама превращается в политический, а иногда финансовый институт, особенно итальянская, и в XV веке это уже реальный социально-религиозный раскол.

Мы видим, что, начиная с Уиклифа, к религиозному движению присоединяется социальное. Социуму тоже есть, что освобождать: выросла молодая буржуазия в широком смысле этого слова, то есть это и часть крестьянства, которое тяготеет к определенным типам свобод, и городское бюргерское население, и другие слои. Возникает солидарная группа недовольных, которая быстро становится под знамена религиозного протеста. Там, где Уиклиф – восстание Тайлера. Там, где Лютер – будет крестьянская война, не говоря уже об английской революции XVII века.

Начало XV века – казнь Яна Гуса. До этого людей казнили, и после этого еще больше, но смерть Яна Гуса была детонатором. Это был интеллигентный человек, мирный реформатор, он предложил довольно серьезные программы, но вместо того, чтобы их обсуждать, его обманули, выманили на большой церковный совет, арестовали и сожгли. Думали, что другим неповадно будет. А оказалось, что после этого оппозиционная Европа восстала. Лютер потом скажет: «Мы все гуситы». То есть эту смерть не забыли. Сразу же после смерти Яна Гуса возникло чешское оппозиционное движение таборитов, очень пассионарное прото-протестантское движение религиозное. Эти движения соединили потенциал восставшего народа и религиозные страсти, коктейль оказался очень сильный. Религиозные войны расковывают глубинную энергию, не какую-то внешнюю – корысть, политика… Поэтому табориты воевали хорошо, и во многом они подготовили Европу к лютеранской реформации.

В культуре тоже происходит кризис. Про культуру Ренессанса мы все знаем, что это на самом деле всплеск христианской культуры, которая вспомнила о ценности индивидуального и конкретного. Новое искусство создает все, что мы знаем про Ренессанс. Но – возникает и комплекс страха в связи с тем, что стало слишком много природы, материи и человека. Конец XV века – это появление феномена Савонаролы, который, мало того, что вообще осудил эту чувственность – но напомню, она же была чувственностью христианского искусства, это не надо забывать. Ренессанс практически не знал нерелигиозных сюжетов; там вызревает портрет и пейзаж, и много чего вызревает, но все это внутри топики христианской. Даже когда появилась античная мифологическая топика, то на самом деле это была попытка адаптировать античную мифологию, представить ее как древнюю аллегорию нынешней истины. Так что это тоже все было вполне религиозно.

Но Савонарола все-таки считает, что Бог невидим, истинное благочестие должно быть внутренним, материализация идеалов – это конец. То есть здесь сталкиваются две религиозных культуры – одна подпитывает чувственностью религиозное чувство, а другая блокирует ее и пытается очистить ее от этого. Оба движения мотивируют свои акции, конечно, благочестием, да они и являются благочестивыми. Но ясно, что примирить их уже нельзя. В другие времена Савонаролу, наверное, быстро прибрали бы к рукам, а здесь он фактически становится политическим лидером во Флоренции, он ведет за собой людей, убеждает художников сжигать свои картины, и так далее. Такой резонанс был невозможен даже за несколько десятилетий до этого.

Итак, люди ждут конца света, раскол подчеркивает это. Напоминаю, что 1492 год – это 7000 год от сотворения мира, очень красивая дата для того, чтобы и правда «завершить проект».

В старых компьютерах была такая фраза: система сделала недопустимую ошибку и будет закрыта». Вот в XV веке в сознании людей и всплыла эта фраза.

Естественно, что в 1492 году Колумб открывает Америку, что влечет «тысячелетнее царствие божие» после всех апокалиптических событий, которое должно быть на чистой земле. В эту экспедицию он вложил большие деньги, он и правда открывает новые земли. Мусульманская Испания переживает реконкисту, то есть ислам оттуда изгоняют. Это тоже закончилось в 1492 году. Люди понимали, что конец света они должны встретить на праведной земле. Испании дорого обошлись события реконкисты: если угодно, они даже уничтожили ее как потенциального лидера Нового времени. Но это было сделано.

Конец света наступил примерно в это время в смысле средневековой культуры – она к 90-м годам быстро сворачивается. Мы видим, что в эти годы появляется новая религиозная культура. Христианство все то же, догматически неизменно. Более того – оно даже укрепилось, потому что много было богословских размышлений о догматике, но религиозная культура другая. И субъектность, и психология переживания; появился новый эмоциональный капитал. В XVI веке очень быстро рождается модель Нового времени, но нам все-таки имеет смысл еще отрефлексировать уходящую модель поздне-средневековой культуры. О ней уже много понаписано – классическая книга Хейзинге «Осень Средневековья», где на фламандском материале все это виртуозно изображено. Но для нас как культурологов важно не то, что история подхватила и понесла, куда ей нужно, а нам интересны модели несбывшиеся, отложенные на потом, несостоявшиеся. С точки зрения морфологии культуры это тоже интересно. Так вот эта позднесредневековая культура, фактически убитая XVI веком, была интересна, жизнеспособна, альтернативна. В сущности, это был цветущий мир с обновленным христианством. До радикального протестантизма ведь были многие движения, радикальные информационно, но не переступавшие определенные границы. Можно вспомнить феномен нового благочестия – «devotiomoderna», девенторскую школу, которая расцвела в конце XIV – XV веке. Это было очень влиятельное направление. Голландский деятель Герр Гротте создает девенторскую религиозную школу и общину, которая живет по новым правилам. В чем смысл этого нового благочестия? В том, что идеалы, которые классическое средневековье отрабатывало в монастырях, нужно перенести в обычную повседневную светскую жизнь. Благочестие вне монашества, без обетов. Возникает способ вести практическую, повседневную - трудовую и самую обычную бытовую жизнь, но так, что человек, не педалируя ничего и не акцентируя, держит внутри себя этот образ идеальный. Это даже не совсем монах в миру – такой феномен мог быть и в прошлые времена. Но здесь речь идет о том, что человек не является монахом в миру, а он монашескую работу проделывает в своей обычной нормальной мирской жизни. Для этого девенторская школа предлагала какие-то технологии. Община помогает друг другу, морально совершенствуется; ручной труд, причем не как средство обогащения, а как средство самовоспитания; переписывание благочестивых книг (книгопечатание уничтожило и эту практику, она оказалась ненужной). Основой, конечно, было мистическое богословие, которое в позднее средневековье расцвело. Нидерландский мистик Льюис Брук повлиял на Герта Гротта и всех остальных; это была мистика морально-этического и религиозного совершенства. Речь идет о психовоспитании религиозного человека в самом себе. Правда, здесь при этом свобода общаться с Богом без посредников, без клира, без профессиональных интерпретаторов была развита в гораздо большей и, конечно, уже в рискованной степени. Она позволяла человеку самому отличать удачные продукты самовоспитания от неудачных, и тут возникает много вопросов.

Эта школа порождает много значимых мыслителей. Я хотел бы упомянуть хотя бы 2 имени – Фома Кемпийский, который написал книгу о подражании Христу, и Николай Кузанский, его вы знаете. Достаточно было одного Николая Кузанского, чтобы масштаб нового благочестия представить. Книга «О подражании Христу» Фомы Кемпийского оказалась программной, у нас ее, между прочим, перевел Победоносцев, он был его большим поклонником. Хотя в Православии эта книга многими духовниками не поощрялась из-за ее психологизма, но в принципе это достаточно уважаемая книга и у нас.

В чем смысл концепта «О подражании Христу»? На чем основу самовоспитания нового благочестия строить? Именно на том, что Христос не был ни монахом, ни клириком, ни богословом – он был человеком. Полнота человеческой природы присутствовала. Он проходит свой путь во вполне конкретной исторической среде, поэтому и люди должны учиться вести себя точно так же: имея внутри себя божественное, не выходить из нее, не навязывать ничего жизни, а внутри нее воспроизводить образы Христа. В конце концов, иезуиты тоже многое из нового благочестия почерпнули, и на Лойолу этот метод оказал влияние. Но здесь мы видим, что иезуиты идут по пути чувственного переживания евангельских событий, а девенторское благочестие более осторожно. Забыл упомянуть Эразма Роттердамского, который вырос из этого же направления. Это третий гений рядом с двумя упомянутыми.

Это более осторожное и тактичное благочестие, которое все-таки не буквальное подражание, не самообожение человека предполагает, а определенный тип спокойного мирного тихого повседневного поведения, который моделирует не переживание, не страсть Христа, а Его способность божественное нести в человеческом.

Вот этот XV век уходит, а XVI – совсем другой. Грянула настоящая религиозная революция. И тут уже нужно говорить о новой религиозной культуре – она является ступенькой к Новому времени. XVI век – это две реформации – католическая и наиболее известная протестантская. Начинает ее Лютер – человек уже другой культуры. По личности и по жизни Лютера проходит граница между двумя культурами. Начинал он как обычный клирик, и вдобавок как гуманист – он был членом гуманистических кружков, построенных по всем канонам. Латынь, изучение текстов, свободные дискуссии. В какой-то момент начинается его личный кризис и…

Формула гения – это когда его личный кризис детонирует и совпадает с общественным. Все проблемы Лютера – его психологические странности, его конфликт с отцом, любовь к одному и нелюбовь к другому – это все личные факты биографии. Но оказалось, что они в миниатюре являются картинкой неврозов и конфликтов эпохи. И когда он их решил, с его безумной энергетикой – оказалось, что эта формула важна и для эпохи.

Точка этой революции хорошо запоминается – это октябрьская революция 17-го года, легко запомнить. 31 октября 1517 года Лютер прибивает свои 95 тезисов к дверям Виттенбергской церкви. С этого момента Виттенберг становится символом духовного бунта. Помните, наверно, в каком университете учился Гамлет? В Виттенбергском. Для Шекспира это что-то значило. Горацио тоже был «аспирантом» Виттенбергского университета. Эльсинор строго на север от Виттенберга; может быть, Шекспир смотрел на карту? Можно еще вспомнить Босха с его странным миром кишащих существ, с первого взгляда не различишь – рай это или ад? Сложный мирок с индивидуализированными образами. Но Босх – это уже начало конца. Но в принципе нидерландская живопись – это тоже, если угодно, синтез храмовой символики и позитивного отношения к человеку, повседневности, материи, телу и так далее; ну и синтез с высоким символизмом. В это же время рождается новый театр – само по себе синтетическое искусство. Второе рождение переживает цикл рыцарских романов. Ариосто – это типичное фэнтези; он взял классический артуровский текст и воплотил это в настоящее современное фэнтези, где рыцари реализуют якобы средневековую, а фактически психологию современного мира, причем с иронией, аллюзиями, все как в постмодернизме положено. У Тассе потом будет реакция на этот излишне игровой мир, там уже будут экзальтированно-религиозные переживания – но того же комплекса рыцарских образов, приключений. Будут переосмысляться крестовые походы. Еще раз напоминаю, что почти все, о чем я говорю – это искусство А) христианское и Б) ансамблевое по духу, то есть это тяготение к тому, чтобы создавать ансамбли из жанров и символов. Появление маньеризма после перезревшего Ренессанса… Микеланджело – хорошая фигура для того, чтобы понять, где там – почти во времена Лютера – тоже перелом происходит. Если ранний Микеланджело – это более или менее классический Ренессанс, то поздний – это слом формы, появление скорее возвышенного, чем прекрасного, динамичного, взвихренного, «нон-финито» (от итал.nonfinito- неоконченное), когда тело из камня не совсем еще вырублено, не может из него никак вылезти, эти сверхдинамичные вихри тел. Иногда Микеланджело от Босха не сильно отличается. Если посмотреть свежим взглядом на вихрящиеся сплетения тел, то это иногда производит впечатление Босха. Это уже новый мир, но он еще а) христианский, живой и готовый к синтезу. В конце концов, они же в сверхансамбль включали эти произведения, в Ватиканский комплекс – это тоже немаловажно.

Появление маргинальных явлений – таких, как маньеризм – тоже говорит о том, что старое искусство еще живо. Маньеризм фактически работает с достижениями Ренессанса, но вносит туда элементы индивидуализма, игры, символизма, некоторой прихоти, сознательной деформации того, что с таким трудом ренессанс выстраивал как правильное, идейное, порциональное, маньеристы ломают. Но они все-таки еще дети средневековой культуры. Ломая, они освобождают индивидуальность, которая просто получает право игры в этом мире символов. С чем еще боролись? Все-таки старые миры слишком сковывали людей, и классическое средневековье, и ренессанс – они задавали человеку жесткие контексты, в которых он существует. А XVI век его освобождает – не идеалы меняются, идеалы остаются теми же, но позволяет ему быть частным, приватным, играющим, субъективным в этом мире.

Это была проповедь на тему «Как прекрасен был мир осени средневековья».

Если вы смотрите фильмы и читаете исторические книги, то вы знаете, что Карл V был кровавый тиран. Он, конечно, много погубил людей, но он был не тираном, а более интересной фигурой. У нас был фильм про Тиля, там Смоктуновский замечательно играл Карла V – такого мягкого, циничного, а внутренне - страшного деятеля. Дело в том, что про Карла V писали в основном протестантские историки. Они же, как правило, и отыгрывались за протестантизм, с которым Карл V боролся, и изображали его злодеем. Он точно не был Махатмой Ганди (Махатма тоже не простой персонаж, между нами говоря), но дело в том, что у Карла был проект, который в этот образ синтеза элементов позднего средневековья вписывается: Карл V мечтал о том, чтобы создать единую Европу. Он был против создания национальных государств и мечтал примерно о том, что сейчас пытаются создать. Европу многих разных субъектов с разными условиями, привилегиями, особенностями, колонистическую Европу – но обязательно объединенную христианской субстанцией. В сущности, он был императором Священной римской империи, это была прямая его обязанность, да еще он получил наследство – и духовное и материальное – от бабушек и дедушек такое, что фактически владел добрым куском земного шара. Льстецы говорили, что в империи Карла V не заходит солнце. Если взять колонии – то, может быть, действительно, всегда над какой-нибудь колонией Испании или Португалии светило солнце?

У этой империи были огромные владения во всех Индиях и были большущие деньги, и Карл V имел возможность построить такую единую мирную Европу, но она уже была не мирная, все вцепились друг другу в горло, потому что А) началось религиозное размежевание, это самая страшная война и Б) идет рождение национальных государств, развивается европейский сепаратизм. Лютер потому в считанные годы стал вождем половины Европы, что за ним стояли немецкие сепаратисты, которым нужно было религиозное знамя. Карл V это хорошо понимает, он хочет изо всех сил это остановить. Но ему страшно не везет по ряду причин. Его обманывает римский папа, его войска разграбили Рим – это одна из возможных дат конца Ренессанса: орда Карла V без приказа начальства ввалилась в Рим и все там разграбила и уничтожила. Но самое интересное, что проект этот был религиозно толерантным. Не слишком толерантный человек, Карл V понимал, что протестантизм и католицизм должны как-то уживаться. (Видимо, он мечтал о том, что будет догматическая основа и, может быть, какие-то возможности… То, что потом Генрих IV сделает во Франции – не то, чтобы толерантность, но определенное размежевание регионов). Так вот, этот проект рухнул. Рухнули все жизнеспособные проекты – и поздняя готика, и полифония ars nova[новое искусство], и прочее – все это быстро исчезло. Я немножко преувеличиваю – не исчезло, а включилось в новую культуру.

Одно из оснований было еще в том, что это прекрасное цветущее позднесредневековое христианство все-таки тяготело к некоторой элитарности. Оно было для элиты. А в это время подрос целый социальный слой Европы – не бедный, относительно образованный, который хочет, чтобы ему предложили не сверхинтеллектуальные игры, а какие-то идеалы. Это Лютер и Кальвин сделали с большим успехом, а потом и иезуиты тоже. Говоря о литературе, я, наверное, должен был бы вспомнить Рабле. В советском литературоведении он проходил как такой атеистический бунт против всякого религиозного, и Бахтин недалеко от этой модели ушел. Но французские историки покопались и показали, что все модели раблезианской мысли – это францисканские модели, то есть это францисканское благочестие, которое борется за живое, индивидуальное, человеческое против абстрактного. Никакого здесь атеизма нет. Если есть скептицизм – то просвещенный, благородный, хотя и крайне иронический.

Можно было бы и Монтеня вспомнить – тоже человек XVI , не лютеровского, а эразмовского чекана. Человек, который борется за толерантность и именно поэтому создает учение о человеке не как идеальную модель с каким бы то ни было знаком, а набор экспериментов со случаями из жизни людей, и назвал он это известным своим словом «эссе», то есть опыты о человеке. Не учение о человеке, а – опыты. То есть попытка рассмотреть яркие экземпляры, посмотреть, как человек может жить в конкретной модели жизни, а не в идеале. Поэтому ссориться-то нечего – идеала нет. А есть разные, если угодно, экзистенциальные опыты, к которым можно отнестись более или менее спокойно, до поры до времени. Монтень и практически был таким третейским судьей у себя в регионе - примирял воюющие группы; ему доверяли как арбитру во всяких спорах.

Все эти люди, включая неожиданным образом Карла V, которого я тоже сюда бы отнес – они пытались спасти старую модель. Они считали, что она мягче, гуманистичней, плюралистичней.

Но, как часто бывает, может быть, как всегда бывает, победила более жесткая модель, лютеровская. И вот тут перед нами – другая религиозная культура. Лютер то ли в 12 году, то ли чуть позже, переживает некую религиозную интуицию-откровение о том, что человек должен спасаться только верой – sola fide . Об этом мы, к счастью, не будем говорить, это трудно, концепт не простой. Интуиция была, может быть, проста, а учение – непростое, говорит оно о том, что независимо от того, что делает человек, каковы его заслуги, решающим и определяющим является акт веры. Причем акт веры не является основанием для Бога – спасать или не спасать. Это было очень радикальное учение, и у Лютера, и у Кальвина. Оно тоже развивалось, но в его радикальном варианте мы видим, что для Бога уже существует разделение на спасенных и не спасенных. Что бы человек ни делал – если он предопределен, то он погибнет, и что бы он ни делал, он будет спасен, если такова воля Бога. Логика понятна – Бог не может руководствоваться какими-то внешними ориентирами. Что Он хочет, то и делает. Это не только Лютер, но и Декарт, и вся августиновская традиция понимала, Бог не потому что-то делает, что это хорошо, а хорошо это потому, что это делает Бог.

«2х2=4» именно потому, что Бог решил назначить это истиной, а не наоборот.

Этот религиозный ход на грани абсурда, и далеко не все его признавали в протестантизме, но тем не менее корневое переживание таково. И тут мы тоже должны понять – почему? Почему человек должен знать, что он погибнет, даже если он будет образцом благочестия и будет искренне верить в Бога? Вот он изнутри себя видит и при этом понимает, что он должен погибнуть. Но именно в этом случае его вера и оказывается абсолютной. То есть он будет верить, даже понимая, что никакой награды за это не получит. Другое дело – говорят протестанты – что Бог-то все знает. Дело не в том, что Он все детерминирует, как иногда интерпретировали, а в том, что Он все знает. Поэтому Он видит мир как вечность. Он-то видит людей, которые осуществили истинный акт веры. Поэтому здесь до и после – эта логика не работает. Человек в конечном счете потому и осуществляет этот чистый акт веры на границе чаяния и при отсутствии надежд (или гарантии, по крайней мере), потому что Бог его к этому предопределил. А предопределил потому, что человек абсолютно без предопределения внутренне свободно осуществил. Для раннего протестантизма это очень важно, потому что это перенесение всех важнейших событий во внутренний акт веры – и это освобождение от огромной культуры, наработанной Средневековьем. Я не буду говорить об упрощении догматики, это вы, наверное, и так знаете. Но если говорить о переформатировании культуры – это именно так происходило.

Родился новый образ верующего человека без традиционных добавок средневекового христианства – «награда при посредничестве Церкви за хорошее поведение, надежда и прочее, и прочее». Ничего, кроме веры. На что можно опереться? Только Писание, ничего кроме Писания. Традиция, интерпретация, вся эта средневековая герменевтика – могут иметь значение, но могут и не иметь. А реальными фактами являются только sola fide и sola scriptura – только верой и только Писанием. А значит, каждый человек должен читать Библию и интерпретировать ее.

Из этого следует, что огромный и очень тщательно устроенный символический мир Средневековья на самом деле – шаг в сторону язычества. Это попытка создать мир образных воплощений. А Бог невидим. Значит - это вредно и опасно. Также, как Савонарола, Лютер утверждает, что нужно бороться с искусством, особенно с пластическим. А поскольку протестанты очень быстро подмяли под себя огромную часть Европы, то это был удар по живописи и вообще по всей чувственной стороне искусства. Прикладные сохранились, музыку Лютер любил и уважал – почему? Потому, что это голос, а Бог с человеком разговаривал; вида не показал, а голос Его человек слышал. Поэтому музыка может восприниматься как благочестивое отражение Бога, а изображение – никогда. Поведение человека – да, практическое поведение, голос, музыка, дела, а не слова. Но и Писание, потому что Бог позволил, Святой Дух надиктовал текст, и текст является фактом. Поэтому протестантизм дает вербальной культуре зеленый свет, музыке – да, всему остальному скорее нет. Архитектура может быть, но без декора, чисто функциональное искусство. Как проходит жизнь? Без посредничества клира – это жизнь общины, которая сама себе выбирает вождей, приближаясь скорее к мусульманскому модусу. Что такое эта жизнь общины? Это повседневный труд, в первую очередь, и совместные собрания, песнопения, псалмы можно петь. Все остальное уже от лукаваго.

С другой стороны, нельзя сказать, что это – репрессия культуры. Лютеранство предлагает строить культуру невидимых форм,культуру без воплощений материализованных. Это – некоторая спиритуализация культуры. Человек освобождается от многого, от уже не работающих механизмов старой культуры, но возникает риск того, что он попадет в другую ловушку – он будет независим от клира, но буде зависим от своей общины: друг за другом все присматривают; протестантский мир любит все прозрачное, открытое, честное. Возникают свойственные Европе культы порядка; правовые культуры быстро вырастают из этой же лютеранской культуры. Государство не имеет права диктовать человеку как верить; значит, у него есть свобода совести. Позитивное отношение к миру, к труду, чистота, открытость, чистота в том числе и физическая. В современных европейских городах протестантского региона и сейчас турист может удивиться, потому что там почти демонстративно открыты окна на первых этажах, там протекает обычная жизнь, от которой человек Востока скорее стремится инстинктивно отвернуться. А там это – открытые окна. Некоторые говорят, что Наполеон заставил эти регионы снять занавески, но на самом деле это не так – это протестантская традиция. «Мы все вместе, у нас все одинаково, все открыто, все чисто, правильно». Макс Вебер подробно описал, как это связано с новыми формами хозяйства, как они друг на друга влияют. И это здорово, это действительно очищение, но это – повторяю – риск попасть под контроль своей общины.

Некоторые уже в XVI веке почувствовали разницу. Старая церковь во-первых спустя рукава выполняла свои обязанности и в общем, в обстановке этого полуразложения не слишком давила. А потом там был, например, принцип невмешательства во внутренний мир, поскольку только через исповедь его можно приоткрыть. А в протестантизме – нет, все должно быть открыто. И решает это не клир, который все-таки профессионален, а твой сосед решает – чистый ты или нечистый. И еще придет тебя наказывать за это, договорившись с другими соседями.

Поэтому мы знаем, что XVI век – это море крови, которую пролили и те и другие, выясняя отношения. Пассионарная, активная протестантская конфессия не может не вмешиваться в зло. Это принцип глубоко правильный – если я не вмешиваюсь в зло, значит, я его соучастник, третьего просто нет вообще. Ни в правовом, ни в религиозном отношении. С другой стороны – где критерий? Кто решает – что правильно, что неправильно? Если это община или харизматический вождь – то это, пардон, уже иногда очень даже страшно получается; возникают самозванческие феномены в разных видах.

Вот на этой мрачной ноте мы и остановимся. XVII век все это приведет в порядок, так что через неделю картинка будет совсем другая, хорошая, а дальше – еще лучше. Но пока – произошел болезненный слом религиозной культуры, неожиданно резкая смена миров.

    

Скачать лекцию

dobrohotov-4.docx.doc [58 Kb] (cкачиваний: 17)

 

 

 

 

 

 

 

 


Разместите статью у себя на странице!
Распечатать

Комментарии


cialis comprar cialis comprar cialis comprar cialis cialis achat acheter cialis acquistare cialis generico cialis cialis generika cialis ohne rezept
  • Нравится
  • 0

????? ??? ????? ?????? ? ??????????? ???? ?? ????? ??????? ?????????? ? ??????????? ???????
???? ?? ????? ?????? ?? ??? ??????. ??? ????? ? ?????? (?? ????? ????? ????? ?????????? ????).
??????? ??????????: ??????? ???? ????? ????? ?????. | ????? ?? ????????? ? ????????? ???????? ???.
????????!!! ?????? ???? ????????? ?????? ????????? ???? ????? ? ?????.
???? ??? ?????????? "????????" ?? ?? 70 ???. ? ???. ???????? ?????????, ????????? ? ?????? ? ??????????!
????? ??? ?????? ??????? ?? ????? 2005 ?. ???? ??? ???? ????? ???????? ??????? ??????? ?????????!!!
???? ?????????????? ?????? ? ????? ???????? ?????. ????? ???????? ????????????? ?????????? ???????????.
  • Нравится
  • 0
Ваше Имя:   Ваш E-Mail:  

  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Введите код: