ACADEMY.SU

Доброхотов А.Л. - религиозная культура раннего нового времени


Модернитет – это эпоха, которая нашу тему артикулировала самым явным образом. Здесь уже отдельно существуют культура и религия и друг в друге отчетливо проявляются. В финале мы все-таки какую-то квазитеоретическую схему построим. Я попытаюсь нарисовать схему взаимодействия культуры и всех ее элементов, одним из которых является религия. Но сейчас мы набираем материал, и Новое время дает самый идеально иллюстративный материал.

XVII век – это время рождения трех основных устоев всего модернитета: новая наука – экспериментально-математическое естествознание; новая политика – система абсолютизма, которая переиграла все остальные возможности; и новая экономика, которая, несомненно, является одним из базисов модернитета. Индустриальная экономика, предполагающая предпринимательство, конкуренцию, большие рынки.

Я думаю, что именно эти три являются формообразующими. Для средних веков это был бы другой набор – не только по содержанию, но и по типу формообразующих сил. А тут это именно наука, экономика и политика.

Как вы заметили, религию я сюда не включил. И, в общем, это понятно. Хотя она поучаствовала в становлении всех этих трех устоев. Сейчас уже много написано о том, как религия поспособствовала рождению новой науки. Сюжет нетривиальный, но он неплохо описан. Начиная с XIII века, понемногу именно религия освобождает территорию для науки. Именно когда рождается теория двойственной истины, которая сейчас прекрасно работает (ее, к сожалению, забыли) о том, что один и тот же тезис имеет разные смыслы в религиозном и в научном контексте, и что вообще конфликтовать науке и религии можно только в одном случае – если они находятся на территории догматики. Но, в общем, это совершенно не нужно. Для XIII века это было важно, потому что рождаются новые разные типы эмансипированного сознания, новая наука, и нужно выяснить, что делать религии. Именно в XIII веке появилась инквизиция, задача которой на самом деле было не поджаривать инакомыслящих, а осуществлять арбитраж, третейский суд между разными субъектами. Изначально инквизиция была очень доброй, потому что она пыталась защитить интеллигентов от преследования консерваторов. Занимались этим высокообразованные доминиканцы… Не хочу рисовать совсем розовую картинку; с самого начала там все было на конфликтной основе, началось с очень страшной войны с альбигойцами. Но тем не менее изначально инквизиция была заинтересована в том, чтобы распределить территории. Знаменитый парижский епископ Тампье выдвинул список тезисов, которые он осуждает. В иных учебниках это изображается как гнет церкви, но если вдуматься, то историки науки говорят, что с этого момента начинается эмансипация науки, потому что епископ Тампье показал, что овераисты, которые претендуют на богословское значение своих учений, на самом деле говорят или о философских, или о научных вещах, которые от теологии надо отделить. То есть епископ Тампье предполагал, что может быть множество миров, может быть атомизм, мало ли что может быть, но – на территории науки. А что-то – на территории философии. И XVI и XVII века – это совсем другое дело; это уже ожесточенная реакция против уже наступившего Нового времени, все было мрачно и страшно, а там, где церковь была без контроля общества, как в Испании или в Италии, вообще все нехорошо получилось. Но это было потом. Изначально же какие-то научные истины были выработаны внутри монастырской университетской науки, в том числе экспериментальный метод. Если посмотреть на какого-нибудь Гроссетеста или Роджера Бэкона, который уже предвосхищал своего однофамильца во многом.

А что-то было подготовлено методически, то есть, как я уже говорил, определенную делянку для науки сама религия уже создает.

Религия, несомненно, поучаствовала в создании новой экономики, но здесь я Макса Вебера пересказывать не буду. И в создании новой государственности, потому что именно религия начинает вырабатывать идеал прав человека, особенно в рамках раннего лютеранства. Религия начинает говорить об общественном договоре, в частности, иезуиты это разрабатывали, потому что надо было ограничить произвол светской власти. Дискурс поначалу, как ни странно, был религиозный. Ну и в создании абсолютизма христианство сыграло, может быть, менее продуктивную роль, потому что союз абсолютного монарха с церковью как раз не получился.

В XVII веке церковь резко теряет социальный авторитет. И главная причина – то, что абсолютизм устроен так, что ему конкуренты не нужны, это моноцентричная власть. О его преимуществах мы тут говорить не будем, но гарантированы эти преимущества должны были быть тем, что у абсолютизма нет ответственности ни перед кем, кроме закона и Бога, и нет конкурентов в управлении обществом, а значит, и в управлении душами, потому что эта власть должна быть моноцентрична. Церковь здесь лишняя. Ей уделяется роль департамента по делам морали, веры, и она вытесняется в приходские пространства, в образование, причем среднее. В XVII веке церкви позволяют еще контролировать университеты, но в данном контексте это буквально гибель университетов.

Или же наоборот: церковь попадает на самые вершины власти, а там она становится просто политической силой, как какой-нибудь кардинал Ришелье. И там уже мы с изумлением видим, что все в одном клубке – мушкетеры, Миледи, кардинал – это уже не очень религиозный сюжет, но очень характерный для XVII века. При этом сам век очень религиозен. XVI век – это эпоха больших религиозных революций, а XVII век транспонирует эту революцию в души людей и действительно, обосновать эти новые ценности можно было, только переосмыслив идеалы веры. Это расцвет деятельности иезуитов, это расцвет деятельности янсенистов, невероятная пассионарность протестантов, то есть такого религиозного накала мы позже уже не встретим. С этим надо сопоставлять эпоху Отцов Церкви, некоторые средневековые периоды. Но для нас как в этом смысле XVII век интереснее, чем XVI, потому что там внешние события религиозные мы видим только в случае таких гениев как Лютер, как такой углубленный пересмотр аксиоматики религиозной. В XVII веке это уже становится нормой для мыслителя. Религиозное самоопределение – вспомним Декарта, Паскаля… Иезуиты и янсенисты, между прочим, были передовым отрядом культуры, если говорить о Франции. В Италии все немножко погасло, потому что папская власть во многом тормозила процессы в религиозной, а в светском мире все-таки гуманизм еще был жив, итальянские искусства процветали, а северная Европа захвачена, я бы сказал, именно переформатированием религиозной культуры. Догматика осталась та же. Даже если мы берем раскол на протестантов и католиков, все-таки догматическое ядро остается – это христианство, а не что-то другое. Даже Россия немножко была затронута волной этих реформ, еретические волны захватывали ее, а потом именно в XVII веке случился Великий раскол, который, по мнению некоторых, и сломал-то по-настоящему историю России. Но то, что он приобрел такие масштабы, как раз тоже характеризует накал религиозной культуры. Наш родной раскол ведь тоже был связан с культурной трансформацией: никонианцы модернизировали, по византийским модернизированным уже образцам, религиозную жизнь, а старообрядцы именно на этой территории с ними столкнулись. Это территория, если угодно, религиозной символики, а не догматики.

Еще раз подчеркну, что передовые религиозные отряды на Западе оказывались носителями передовых же идей политических, экономических и научных – это очень характерно. По сути дела, только религиозный язык был готов к такой обширной культурной работе. Философия – это элитарное знание. Что мог Декарт предложить людям? Он старался этого не делать, а когда он королеве Кристине что-то предложил – это кончилось трагедией и для него, и, видимо, для Кристины. И мы знаем, что все философы XVII века говорят: «Молчи, скрывайся, кто хорошо спрятался – хорошо прожил», у Спинозы кольцо «caute» [в переводе с латинского «осторожно», «с осторожностью»] было, у Декарта лозунг: «Прятаться, скрываться, бежать…». Поэтому это была совершенно не публичная сфера, а сугубо элитарная философия.

Искусство набирает силу, но еще не набрало. Именно в XVII веке рождается театральный синтез удивительный – опера. Со временем, как это ни странновато звучит, он отобрал очень большую часть религиозной территории. Причем сама опера в этом не виновата. Изначально что это такое было? Как всегда, все с Флоренции начиналось в те времена. Группа интеллигентов собралась и решила, что латынь восстанавливают, живопись, то-се, а почему бы античный театр не восстановить? И вот эта флорентийская Камерата попробовала восстановить ту особенность античного театра, которая предполагала музыкальность, обязательно встроенную в театр. Многоуровневая музыкальность, как мы знаем, античного театра – там и речь произносилась ритмизированно, вспомним, что греческий язык – тональный, то есть она была пением на самом-то деле. Если еще произносить как положено – понижение, повышение, иногда смыслоопределяющее значение это имело. Флорентийская камерата – это лабораторный эксперимент. И потом вдруг в XVII веке эта формула вдруг попала на нужную почву и оказалось, что опера – это то, чего все ждали. Соединяя музыку, которая до этого была глубоко факультативным искусством, никогда в центре не была (на сакральных вершинах – да, на бытовом низу – да), в большом искусстве (большой стиль эпохи) музыка была почти невидима. Правда, надо учитывать, что до нас многое не дошло.

В XVII веке оказалось, что можно соединить музыку с произносимым текстом, с живым голосом и с театральным перформансом. Это же и есть синтез искусств.

Очень важно, что этот синтез занимает театральное пространство. Театр – вечный конкурент церкви, как это было в античности. В нашем смысле слова церкви-то не было, а театр выполнял ее социальную роль - воспитателя, духовного медиа, где-то выпускал он пар – теория катарсиса знаменитая, где-то воспитывал людей. Фактически это секулярная Церковь. Еще и поэтому в Средние века старались театр запрещать. Правда, имелся в виду не классический античный, а цирковая позднеримская форма театра, похожая больше на шоу.

Тем не менее, даже во времена Мольера отлучали артистов от церкви и к причастию просто так не подпускали. И это, конечно, не случайно и по-своему логично, потому что театр – конкурент. Уже в XVI веке это сила, про XVII я не говорю, это долго продлится.

Опера как раз оказалась узлом сборки: она собрала все это воедино, и оказалось, что в театральном пространстве, где люди собираются, получают коллективные переживания, причем это демократический центр, где люди разных сословия собираются, это в XVII веке не так просто – собрать людей разных сословий вместе. Оказалось, что опера много дает. Изысканное, элитарное искусство – и вот, начиная с Монте-Верди, опера захватывает все больше и больше пространства. Быстро набирает силу живопись и архитектура, но это логично, это как раз новые жанры, которые культуру оформляют. Но они были связаны с большими инвестициями; им всегда нужны деньги, нужны пространства. Только власть могла себе это позволить. Литература переживает очень сложный период, и тут религия в той мере, в какой литература активно развивается, - импульс лютеранской эпохи, когда книгопечатание и «Библия в каждом доме» - это сделало литературу массовым искусством. В XVII веке уже можно было делать большие тиражи, особенно брошюр и гравюр. Уже появились газеты – тоже пока элитарная игрушка. Массово малая печать была распространена. Но, повторяю, там была все-таки религия и политика в первую очередь. Литература пристраивалась к этому процессу с большим трудом. Грамотность достигла должного уровня только к XVIII веку, так что настоящим масс-медиа литература не стала.

Получается, что, хотя мы уже видим, какие новые силы пришли в культуру, но все равно, если нужно создать идейный вербализованный комплекс для того, чтобы понять себя и время, получается, что нужно обратиться к религиозному дискурсу и к религиозным институтам. Поэтому, скажем, полемика иезуитов и янсенистов во Франции становится таким колоссальным сюжетом, на 150 лет, можно сказать. Эти силы уже аккумулировали в себе литературу, науку, иезуиты фактически адаптировали все новейшие открытия к своим миссионерским и манипуляторским задачам. Во многом именно они изобретают сам феномен массовой культуры. Это продуманная стратегия создания массовой культуры для пропаганды христианства. Иезуиты научились к этому пристраивать барокко как общественно альтруистический стиль, да и музыку. Конечно, в меньших масштабах действовали янсенисты, зато янсенисты – это во многом элитарное движение; и они, в отличие от иезуитов, не хотели создавать мощные подпольные интуиции, которые бы людей воспитывали, не хотели создавать институты, соответствующие этому. Они хотели воспитывать элиту - это идея янсенистов – через философию, литературу, науку... как бы изнутри. Это католическое движение, как и иезуитское, но оно очень много и из протестантской мистики тоже впитало. Вот почему – я еще раз подчеркну – я об этом говорю: потому что здесь уже собрали вместе искусства и науки, секулярная сила; политика присутствовала; у янсенистов целое направление – это моралистика, выраженная Лабрюйером или Ларошфуко, и так далее. Но матрица остается религиозной.

Там, где литература делает большие успехи – это все равно религиозные тексты. Мильтон – полузабытое, но на самом деле выдающееся произведение – это мистерия. Жанр мистерии на библейские темы вообще был в моде в то время. Еще раз подчеркну, что самое главное в XVII веке – это интенсивное внутреннее переживание. Там все было очень серьезно. Декартовское это Сogito… вполне естественно, что для него это было религиозное переживание и что в результате он совершает паломничество в Лорету. Паскалевские всякие переживания, амулет его пресловутый… Конечно, все это можно цинично списывать на счет их психофизиологических особенностей – да, может быть, Паскаль, допустим, был больной. Но болели многие, а почему болезнь Паскаля получила такое культурное значение? Или особенности Декарта?

На самом деле любое событие, какова бы его этиология не была – болезнь или избыток здоровья – то, что становится культурным фактом, работает как культурный факт. Паскаль открывает для себя, что Бог философов – не то же самое, что Бог живых, и с этого начинается определенный сюжет именно нового времени: попытка религии сразиться с мертвыми абстракциями. Тем более, что религию загоняют в души – в личное, душевное, частное, приватное…

Мы все топчемся на континенте, а можно и Ла-Манш переплыть и посмотреть, что там? Там тоже XVII век. Одно из самых страшных событий XVII века – это английская революция. Она интересна (если это слово не кощунственно) тем, что она проиграла все сюжеты остальных революций в миниатюре, такая репетиция была, - французской, русской и других. Но ни французская, ни русская не были религиозными революциями. Хотя мы чуть позже поговорим о том, как Бёрг гениально увидел религиозную изнанку французской революции. Но английская-то точно была религиозной, причем любой Текст – социальный, политический, прагматику – обязательно нужно было перевести на религиозный язык. Англию и спасло то, что она первой осуществила эту революцию, появился эффект прививки. Жертв было много, но это масштабы не русские и не французские. Это первое, а второе – что после этой революции, то есть после 1688 года Англия революций не знала. Даже большой смуты не знала. Вдуматься! – С 1688 года люди свои газоны стригут без всяких революций! Сейчас уже, кажется, что процесс распада пошел, но что ни говорите, но именно религиозный характер революции во многом позволил достичь компромисса.

Главный вывод английской революции: с этого момента – никогда вместе. Религия, политика, прагматика – все отдельно, потому что самые страшные войны бывают из-за догматики. Это уже на полное уничтожение. Значит, религию надо сохранить на своей территории и ни в какие другие ее не пускать без посредников. Посредники могут быть культурные – эмоции, искусство, этика и так далее. Но, правда, и религия не проигрывает, потому что и на ее территорию тоже никто не лезет с культурными переинтерпретациями. В 88 году был зафиксирован политический компромисс, а культурный нигде не был прописан, но в дальнейшем мы увидим, что англичане вот это переживание хранили. Болевые опасные точки они очень хорошо чувствовали и реагировали на них моментально.

В то же время XVII век понимает, что эпоха вселенской христианской религии кончилась, и надо создавать национальные религиозные территории. Это тоже важное событие именно этого века. И очень двусмысленное, потому что христианство – именно вселенская религия, она не является национальной. И придание ему какого-то национального характера – очень рискованный тип веры. Пока в XVII это процесс просто освобождения от неэффективной и вредной власти Римского престола. Формы бывают более или менее удачными; скажем, англиканство – это, по сути дела, предельно мягкая форма трансформации католицизма, и настолько гибкая, что у Православия периодически возникало желание объединиться с англиканской церковью на тех или иных основаниях. Иногда это было теоретическое желание сближения, потому что догматических препятствий не было, да и практические шаги – в конце XIX века приехала делегация, которая встречалась с Патриархом Филаретом и шли переговоры о возможных контактах. Никогда не догадаетесь, кто приехал из Англии, чтобы подружить Православие с англиканством. В 60-е гг XIX века, это был Льюис Кэрролл, который одну «Алису» уже написал, а вторую задумал как раз после поездки в Россию. «Алиса в Зазеркалье» - некоторые считают, что у Кэрролла что-то перекосилось в сознании после этой поездки, и он решил Алису еще и в Зазеркалье отправить. Кэрролл был, как и положено университетскому преподавателю, священник, в те времена с этим было строго, и вот он такую миссию осуществлял.

Я это рассказываю к тому, что национальная граница для религии именно для XVII века была на самом деле не религиозным сепаратизмом, а возможностью сохранить контакты. Насильственная внешняя оболочка, которую римская курия продолжала навязывать, имела противоположный эффект. А вот независимость церковная как раз склоняла к диалогам. Когда закончилась сепаратистская деятельность немецких князей – тоже разделили все, что можно было разделить – опять возникло желание создать общегерманский религиозный дискурс.

Еще что можно в связи с XVII веком сказать – то, что рождается новая форма религиозной культуры. Это религиозные или квазирелигиозные неформальные союзы. В принципе они такими были всегда, с древнейших времен, мы говорили с вами про такие античные союзы; в Средние века это было невозможно, но это компенсировалось созданием орденов. Орденское движение позднего Средневековья как раз позволяет какой-то группе людей, не порывая с догматикой, создавать свой маленький мирок, да и не маленький религиозно. И по сути дела, все эти ордена были специализированы. Доминиканцы интересовались идеями, наукой, инквизицией, францисканцы – это создание нового морального облика христианина и новой, если угодно, эстетики христианской, и так далее. Про Тамплиеров вы все знаете. И таких орденских движений было много. Данте считал еще в самом начале XIV века, что это фактор устойчивости церкви, а не распада ее. Квазирелигиозными объединениями были кружки гуманистов, несомненно. Но вот в XVII веке появляется идея того, что официальное христианство свою роль сыграло, и должны создаваться такие группы людей, которые вырабатывают новые идеалы личностные, с культурной миссией. К концу века появляется пиетистское движение, которое проповедует религию душевных глубин, для которой не церковь, а общение близких людей имеет значение. На прошлой лекции я вспоминал Devotio moderna [Новое благочестие] – это первая такая модель, возникшая в эпоху Ренессанса. Но Devotio moderna – это не то движение, которое себя выделяло из общества, наоборот, они изо всех сил старались монашескую культуру внедрить в социально-бытовую. А теперь эти новые движения выделяются из общества и присваивают себе право как-то манипулировать обществом потихоньку. Распространена была идея о том, что должен быть союз религии и науки, и даже просто научный идейный союз, который исподволь управляет обществом. В утопиях Бэкона мы встречаем это. Появляется союз розенкрейцеров. Правда, о нем большой спор идет – не фикция ли это вообще? Но где-то в XVII веке появляется феномен розенкрейцерства, специалист по оккультным мутным делам мог бы вам больше рассказать. Даже если это фикция – нам интересно – почему именно такую фикцию люди придумали? Сеть кружков, вокруг символа розы, и креста, и таинственного основателя, к которому наиболее просвещенные люди должны присоединяться и выполнять работу христианства же, но… на другой, нецерковной площадке. Эта идея стала очень популярной, в XVIII веке она расцветет, и вроде там будет много полезной работы проделано. Правда, это христианство (с христианством явно никто не порывал) более личностное, более практичное, гармонизированное с духом эпохи. Но здесь изначальная червоточина уже была – о ней потом Честертон скажет приблизительно так: «Порочно любое тайное общество, неважно, какие оно цели осуществляет, но если оно тайное, оно порочно уже тем, что соединяет два этих элемента; если оно общество и часть социума – оно не должно быть тайное, оно не должно никем манипулировать, а должно быть открыто коммуникации. Самое интересное, конечно, всегда тайна, но тайна не должна быть основой для создания социальной группы, иначе, какой бы ни был смысл, какой бы ни была мораль, это всегда (рано или поздно) будет источником зла».

Теперь можем перейти в XVIII век. Это довольно резкая смена религиозного климата и религиозной культуры. С одной стороны это, конечно, век вольнодумия, но на самом деле атеизм – это как раз не самая определяющая, и был ли он – большой вопрос. В западноевропейской культуре есть только один век атеизма – это XIX. Причем атеизм там настоящий именно потому, что он не идейный, а стихийный, бытовой, нормальный… Институты как раз достаточно благополучные, а на самом деле идет дехристианизация и растворение веры в других культурных стихиях. Тут можно говорить об уникальном эксперименте построения довольно благополучного безбожного социума. Но это забуксовало уже в 90-е, а после Первой мировой войны и вовсе закончилось. И XVIII век тоже был религиозный, но на свой лад. Вот этот лад нам интересен.

Здесь есть некий переходный период, когда меняется культура эпохи. Это второе-третье десятилетие XVIII века. Уходят старые абсолютистские властители, создатели больших империй; династические смены большие; расцветает, наконец, новая экономика и приносит плоды; во Франции эпоха Регентства, которая связана еще и с таким бонвиванством, интересом к прелестям повседневной жизни, недоверием ко всякой догматике и ко всяким требованиям. Примерно в это же время церковь окончательно уходит в те ниши, о которых я говорил: наверху это большая политика, там от религии мало что остается, а внизу это работа с душами, с малыми общинами, с образованием. Возникает вопрос: как вообще теперь понимать христианство в этом благополучном мире? Одна из ключевых вещей – то, что XVIII век – очень благополучный. Сравним предшествующее: XVI – это просто жуть и кошмар, сплошной Босх, XVII быстро все привел в порядок, но очень драматичный – война многих со многими, и в душах, и в государствах. И вот XVIII век, наконец, стабильность. Это просто райские времена, если сравнить их с тем, что до и после.

Политическая карта стабилизировалась; наконец, выяснилось, кто главный, кто подчиненный, это всегда тоже хорошо; главные локомотивы – это Англия и Франция; более или менее понятно, какие модели экономики работают. Наконец-то заработала правовая система и появился просвещенный абсолютизм, который патерналистски относился к культуре; сейчас говорят, что в культуру не надо вмешиваться – вот абсолютисты вмешивались в культуру, но так, как надо: они ее подпитывали, давали нашему брату-интеллигенту деньги, а это очень даже неглупо; защищали высокие образцы (потому что они растворяются в низких, как всегда), их поощряли. Вот история того, как Австрия стала музыкальным раем Европы: это изначально политическая программа была, не случайная. Поощрялись театр и литература. Если бы была философия в XVIII веке – ее бы тоже поощряли, но она померла вместе с Лейбницем и Беркли; были одиночки, как всегда, одиночка культурной детерминации не подчиняется. Какой-нибудь Юм или Кант в гениальном одиночестве существовали, потом пришла новая волна философии. Для нас с вами тоже любопытно, что не только церковь выпала из культуры, но и философия. В XVII веке философия спасал союз с наукой, в XVIII науке уже не нужна философия. Она сыграла свою роль ступеньки ракеты, выгорела, и ее отбросили, и наука сама стала строить мировоззрение. И вот тут и философия, и религия уже как консолидированный враг представляется. Потому что пространство культуры формирует две силы – искусство и наука. Они пытаются наладить диалог; возникает эстетика как наука об искусстве, такого раньше не было; друг друга пытаются объяснить, но больше им никто не нужен. Абсолютизм создает комфортное для обывателя пространство: наукой ему не надо заниматься, этим занимаются специалисты, а ему только плоды изобретений даются; а искусство развлекает обывателя – это все хорошо. А церковь от него ничего не требует, а если требует, то уже можно и не слушаться особенно. XVIII век – борьба с репрессиями под эгидой просвещенного абсолютизма. Идет борьба с пенитенциарными жестокостями, новое правосудие, новая психиатрия появляется, не репрессивная. Бедлам – это была передовая психиатрическая клиника, где впервые обращались с пациентами как с людьми. И вообще ко всяким девиациям в XVIII веке относятся, как в наши политкорректные времена: формально, конечно, все это преследуется, но идеологи уже говорят, что можно и так, что это не пороки, а особенности людей. То есть поощряется все живое, человеческое, индивидуальное. Религия тоже подыгрывает этому настроению, потому что эмоционально-личностная интерпретация религии допускается.

В XVIII веке расцветают малые формы социальной солидарности, малые группы, не тайные, а явные; тайные тоже расцветают, появляется масонство, феномен именно XVIII века – но оно такое сравнительно безобидное. Это форма социальной игры, солидарности. Масонами были все, именно поэтому – и никто, можно сказать. Иногда оно играло политическую роль, но чаще всего это такие культурно-религиозные клубы были или просто способ собрать своих в кружок. Более значительными были не тайные, а явные союзы: французский салон – гениальное изобретение, о котором я не имею возможности подробно рассказывать; английский клуб; научный кружок вошел в моду. Всякого рода такие кружки по интересам, которые на самом деле позволили обществу артикулироваться независимо от государства и церкви.

Семья мутировала. Впервые появляется нуклеарная семья. Старая семья – это был огромный трудовой коллектив, и в основе был хозяйственный союз по выживанию людей. А в XVIII веке государство позволяет родиться этой новой форме нуклеарной семьи: папа, мама, дети и слуги. Нуклеарное ядро – родители и дети, причем родители связаны любовью, это идея авангардная, потому что раньше никому в голову не приходило, что семья должна создаваться на основе любви; любовь – это то, про что поэты пишут. Это эксцесс, это разрушительная сила, это слишком прекрасно для повседневности, а нормальная семья – это повседневность. Брак, воспроизводство, дружба супругов, совместная работа. И вот XVIII век – сначала просвещение, а потом романтики – придумали идеал супружеской любви, рядом с которым тут же появился идеал несупружеский, потому что супружество не может вместить в себя всю эту красоту и многообразие. Значит, должно быть все такое интересное и вокруг.

Но для XVIII века даже важнее супружеская любовь. Это один тип связи, и второй – любовь родителей к детям, но она, конечно, тоже всегда была, но такая, чтобы накормить, дать подзатыльник и не отвлекаться больше на ребенка. С ребенком – бабушки, дедушки и так далее. Опять же, потому что в семье трудовой коллектив; здесь появляется новорожденная педагогика – небывалое западное изобретение. То есть детей надо воспитывать, а воспитывать должны любящие родители, причем видеть в ребенке личность. Вся эта банальщина тогда была чем-то новым, необычным. Плюсы очевидны, но минусы тоже были – под удар ставится семья, она не может в такой этике на самом деле существовать. Появляется дискурс о том, что разное невзрослое состояние – это же тоже нормативное состояние – это хорошо и прекрасно. Вот ребенок – дитя природы, такой непохожий на взрослых, значит, не надо ему давать подзатыльники и не надо его учить скорее сапоги тачать и так далее, чтобы он в работу включился, а надо культивировать в нем эти чудеса природы, пока можно. В принципе тоже хорошо, потому что длительностью воспитания детеныша люди отличаются от животных; надо передавать культуру небиологическим путем. Но и плохо – плохо потому, что мы увидим, что культ детства и молодости станет в XIX – XX веках (в XXI и в XXII) страшной разрушительной силой. Но это, к счастью, не наш сюжет.

Довольно важно для XVIII века еще и то, что религиозный дискурс (при всех социальных слабостях церкви) становится сильным, потому что его подпитывают все те же наука, искусство и уважение к личному внутреннему миру человека. Религия востребована, но не решено какая? Старое каноническое христианство нерелевантно веку. Появляются разные модели. Три классических: благородный скептицизм, который позволяет в основном науке решать проблемы религиозные, ну или даже в высоком очищенном виде, как у Юма это просто тотальный скептицизм, который никому не мешает делать свою работу, лишь бы эта работа другому не мешала. Юм не против религии, просто не считает, что ее надо догматизировать. Но с другой стороны он и к науке относится с такой же скептической улыбкой. Когда Юм был дипломатом, он приехал во Францию и его с восторгом встретили французские просветители, стали ему рассказывать о своих идеях, что Бога нет (а есть Гагарин) и прочее. Юм вежливо улыбался и молчал, до сих пор не знают почему – то ли потому, что он был дипломат, то ли потому, что он все-таки считал дураковатыми своих коллег-просветителей во Франции в этом отношении. Настоящий скептицизм не догматизирует ни науку, ни культуру, ничего.

В принципе это резонировало с английским типом благочестия. Есть строго определенные социальные ячейки, психологические, культурные, вот и не надо их смешивать.

Радикально другой тип религиозного переживания – это руссоизм, который перевоспитал всю Европу. Нам даже трудно сейчас представить масштаб культа Руссо: настоящий квазирелигиозный культ – не идей, а его личности. Его читали, им бредили, подражали, наш князь Голицын восковую статую Руссо создал, чтобы время от времени бросить взгляд на это чучело. А связано это было с тем, что Руссо действительно открыл новое измерение – нередуцированной ни к чему личности, которой можно все простить, потому что она живая. Такого, наверное, не было даже во времена Монтеня с его предельно толерантным отношением к человеку – но там все-таки все эти опыты были ради того, чтобы вместо одного канона создать много. У Руссо речь о том, что каноны вообще античеловеческое нечто. А есть живая органическая жизнь. Но Руссо очень резко выступил против атеизма, и вот он создает свой тип руссоистской религии, которая зафиксирована в программном документе «Исповедание веры савойского викария». Это 4-ая глава «Эмиля», часть её. Там мы видим, что это вроде бы христианство – догматика не отрицается, но это его тотальная реконструкция из эмоциональных переживаний. Наверное, было бы неправильно Руссо считать просто человеком, который сентиментально переживает догматические истины. Его модель не наивна, потому что она предполагает некие идеальные принципы и предполагает возможность интерсубъективности. Не будем примитивизировать его деизм. Принципиально, что это – категория сердца, которая оказывается важнее и разума, и веры, по сути дела. Опасности сразу современники увидели. Злейший враг Руссо в какой-то момент - Вольтер, который предложил альтернативную версию деизма разума, то есть разум нам говорит, что в мире, видимо, есть Бог, и знаменитое: «Если бы Бога не было, надо было бы Его придумать, чтобы чернь держать в узде…». Это было несопоставимо с искренней эмоциональной верой Руссо, но Вольтер с его острым глазом подметил еще и опасность сентиментальной веры – она станет хуже атеизма, если основой ее будет вот это эмоциональное ядро человека. Это ядро легко может быть демонизировано – что XVIII век довольно быстро показал. Именно руссоистская модель для французской революции была главной; там тоже были попытки ограничиться скептицизмом или позитивизмом, но Робеспьер продавил вот эту руссоистскую линию, причем он сделал еще один шаг – он пытается создать довольно продуманный культ Верховного Существа. Именно эта тема звучит у Руссо, но он совсем не предполагал, что статуи Верховного Существа будут где-то стоять… И тем не менее Робеспьер сделал правильные выводы: если это настоящая живая вера, то именно она должна быть верой, интегрирующей людей, и значит, ее обязательно надо дополнить культом и символикой. Именно тогда изобретается то, что нам знакомо по нашей родной культуре: демонстрация с транспарантами, мавзолей, на котором стоят вожди, речи, статуи… Как известно, Робеспьер как-то организовал открытие очередной статуи, закрытой кисеей; кто-то нарочно или нечаянно поджег эту кисею и под музыку оркестра обугленное дымящееся чудище встало над толпой. Говорят, что на несколько секунд толпа замолчала, как бы поняв, какому богу они поклоняются.

Просто объявить это идолопоклонским вариантом руссоизма нельзя, потому что якобинцы лучше поняли время, чем их оппоненты.

Берк написал книгу о французской революции еще до якобинского террора, и он первый сказал, что дело не в политике, не в экономике, а это религиозный феномен; по сути дела, впервые в Европу пришел феномен секулярной религии. И именно она требует вот такого жертвоприношения, такого вида общества, и именно поэтому с французской революцией надо активно бороться. Потому что или – или. Или эта религия победит, но Берку это не нравилось, или, значит, ей будет противопоставлен какой-то консервативный идеал (Берк – отец консерватизма). Только в XIX веке книжку эту перечли, а тогда все-таки религиозный смысл деяния был непонятен. А Робеспьер и его единомышленники понимали. Мы видим, что в этом смысле он тоньше, чем то, что будет до и после. После будет прагматика Наполеона – он был яростный сторонник религии по понятным причинам – это был для него кнут. Для якобинцев это все-таки было не так. До этого была сентиментальная религия внутри души, но Робеспьер по-своему прав, понимая, что нужно быть последовательным: или дополнить ее культом, или восстанавливать старый культ. Он тоже был сторонником культа сердца – сердце как основа правосознания. Правосознание – это замечательно, но революционеру сердце подсказывает: правильно или неправильно что-то.

Отчасти реликты старого правосознания Робеспьера победили; он в нужный момент тормознул, когда нужно было слушаться сердца. И его столкнули. Но тем не менее саму идею – что духовные ценности коренятся в глубинах личности – он воспроизводит.

Заметим, насколько это не похоже на старую религиозную философию сердца. Это старое понятие, причем оно и в индийской мистике есть, и в европейской – но там сердце значит сердцевину, ось, cardis. По сути дела, это – синоним философского понятия «Я». Сердцевина, которая глубже, чем эмоции и глубже, чем понятия. Личностный центр человека. Понятие «Я» поздно появилось, а слово «сердце» именно в этом отношении употреблялось. У Паскаля в XVII веке мы видим, что есть логика разума и есть логика сердца. Там order – не совсем логика, но можно перевести как логику. Есть рациональный порядок разума, но есть рациональный порядок сердца. Заметьте, что это – не руссоистский сентиментальный узел переживаний, а территория со своей каузальностью определенной и со своей логикой. Но она более глубока, чем внешние оболочки человека. Руссо, конечно, совсем не о таком сердце пишет.

Логичность Робеспьера и время показало, потому что периодически эту идею особого Верховного Существа пытались воспроизвести в XIX веке, то есть этого витамина не хватало. Адептом этой идеи был Сен-Симон, изо всех сил его секретарь Огюст Конт пытался ее воспроизвести. Но Сен-Симон все-таки был большим, мягко говоря, чудаком, но – с гениальными интуициями; вот он понял, что нужно создавать светскую религию. Кое-какие тоталитарные нотки у него уже были, а у Огюста Конта это просто проект «религии сверху». Он был почему-то уверен, что ему помогут это воплощать монархи, государи разных стран. Он к Николаю I обращался, но контакты не получились. Огюст правда сюда добавил такую идею, что этим верховным существом должна быть женщина, и это уже XIX век с его феминизмом или еще с чем-то. Не будем клиницистские версии того, почему все это было у Конта так – они всегда глупы. Но что-то Конт угадал, потому что дефицит религиозного чувства в XIX веке был четко осознан как дефицит гендерной справедливости. Уже в XVIII веке появляются вожди феминизма – это совсем не женщины, а мужчины; в первую очередь такие мыслители как Гете и другие. Они понимают, что плоский рационализм нужно разбавить чем-то таким живым и близким к природе, но мужчины этого не могут, значит, эту работу должны осуществлять женщины и значит, можно создавать определенный культурный культ. Огюст Конт просто соединил две эти темы – светская религия, к ней он уже добавил вмешательство государства, которое всех выстроит в рамках этой светской религии, и – эмоциональное наполнение – поклонение женщине. Для позитивиста, согласитесь, все-таки странная картинка, но тем не менее. На самом деле именно позитивисты XIX века, ученые, естествоиспытатели были проводниками оккультной версии религии, что мы увидим на следующих лекциях.

Удивительно, что здесь отсутствует сюжет католицизма. Католицизм на какое-то время выпал из большой культуры: там ничего не происходит. Папство существует, оно влиятельно, но это очень консервативная сила. Мы увидим, что все изменится во второй половине XIX века, но пока лидирует протестантизм и разного рода философские светские религии, о которых я говорил.

Я не упомянул о третьей версии – Юм, Руссо – это две инновационных версии отношения к религии. Есть еще Кант, который создает очень интересную модель религии в пределах разума. Очень часто авторы учебников дальше заглавия работ не идут, и получается так, что Кант учит нас религию подчинять разуму. У Канта ровно все наоборот. Его версия – это пик соединения старых метафизических наработок в отношении религии и такого нового благочестия, личностного и этического. Но поскольку это все ужасно сложно, и поскольку я об этом на прошлой лекции говорил, абсолютно истощив свой ум и не решив задачу, то говорить об этом я не буду. Просто имейте в виду, что если рисовать карту религиозных новаций, то эти три пути будут отдельными – Канта, Юма и Руссо, и все три очень разные.

Заканчивая наш сюжет – несколько слов о начале XIX века. Здесь мы видим любопытную попытку в очередной раз помирить государство с церковью. Очень короткий период, любопытный и не очень хорошо изученный. Дело было в том, что после наполеоновских войн Европа вздрогнула и поняла то, что Берк до этого понял - что речь идет вовсе не о политических разборках, а о том, что в Европу пришла новая идеология. Наполеон это хорошо понимал. Именно в этот период слово «Революция» начинает писаться с большой буквы. Идет мировой процесс Революции, значит, ей нужно противопоставить Контрреволюцию с большой буквы. И именно после Наполеоновской войны поняли, что здесь надо не пушками и штыками бороться, а созданием новой идеологии. Появление религии как идеологии – это XIX век.

Интересной попыткой был Священный Союз, о котором я потом расскажу. Именно в рамках священного союза была идея соединить власть, личное душевное благочестие с традиционной (а не с новой, как у Конта) религией. С одной стороны, консервативный импульс – установить статус традиционной религии, но с другой - все-таки религия продолжала оставаться госдепартаментом. Она должна была работать на государственную идеологию. Это погубило весь проект, который не лишен был некоторых интересных интуиций.


Разместите статью у себя на странице!
Распечатать

Комментарии


[url=http://uted.bankibarnaula.ru/prochee/kniga-diabet-2-tipa-u-vzroslih-vseh-v
ozrastov.html] 2 [/url] [url=http://ehigaw.bankibarnaula.ru/religiya-i-duhovnost/prosite-i-dano-budet-v
am-kniga.html] [/url] [url=http://lufu.bankibarnaula.ru/religiya-i-duhovnost/anna-olson-sekreti-vipec
hki-retsepti-kniga.html] [/url] [url=http://ocavo.bankibarnaula.ru/starinnaya-literatura/mozhet-li-kniga-izmeni
t-cheloveka-sochinenie.html] [/url] [url=http://yqed.bankibarnaula.ru/religiya-duhovnost-ezoterika/kniga-dlya-uchit
elya-angliyskiy-yazik-5-klass-afanaseva.html] 5 [/url] [url=http://ryvyc.bankibarnaula.ru/detektivi-i-trilleri/kniga-sestra-stefaniya-
nagovori-na-vodu.html] [/url] [url=http://paqy.bankibarnaula.ru/literatura-dlya-detey/yarmarka-futbola-kniga-
o-futbolnih-agentah.html] . [/url] spotlight 11 [url=http://yqed.bankibarnaula.ru/iskusstvo-kultura-dizayn/kniga-vash-rebenok-n
a-poroge-shkoli.html] [/url] [url=http://nylan.bankibarnaula.ru/trilleri/kniga-vasiliy-stati-moldavane-ne-ru
mini.html] [/url] [url=http://xebovu.bankibarnaula.ru/drugie/gdz-kniga-z-matematiki-4-klas-nova-p
rograma-lishenko-dubovik.html] 4 [/url] 1 8.3
  • Нравится
  • 0

, , (, ) , . (), , , .
: , . ( 10000 . 957 . 9557 .) , [url=http://remontokna.com.ua] [/url] , .



<a href="http://remontokna.com.ua/remont-okon/5-remont-okon-kiev.html"&g
t; </a> .<br />
  • Нравится
  • 0
Ваше Имя:   Ваш E-Mail:  

  • bowtiesmilelaughingblushsmileyrelaxedsmirk
    heart_eyeskissing_heartkissing_closed_eyesflushedrelievedsatisfiedgrin
    winkstuck_out_tongue_winking_eyestuck_out_tongue_closed_eyesgrinningkissingstuck_out_tonguesleeping
    worriedfrowninganguishedopen_mouthgrimacingconfusedhushed
    expressionlessunamusedsweat_smilesweatdisappointed_relievedwearypensive
    disappointedconfoundedfearfulcold_sweatperseverecrysob
    joyastonishedscreamtired_faceangryragetriumph
    sleepyyummasksunglassesdizzy_faceimpsmiling_imp
    neutral_faceno_mouthinnocent

Код:
Кликните на изображение чтобы обновить код, если он неразборчив

Введите код: